Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Теперь она стоит за прилавком в булочной придворного пекаря Ольсена и думает, что, наверное, мальчишки учатся такому с раннего возраста: если повернуться спиной к чему-то достаточно быстро, то этого будто никогда и не было. Вот, например, Эдвард. Рассказав совершенно тупой даже по его стандартам анекдот, после которого смех Генриетты (уж казалось бы!) звучит натужно, он тут же забывает обо всем и уже придумывает новую шуточку. Поворачивается спиной, иначе говоря. Возможно, именно таких мужчин называют «энергичный человек». «Может, это благословение — иметь такую спину?» — думает Ингеборг. Спина как железная дверца сейфа, а все, что не нужно, остается снаружи. Как будто и не было ничего неприятного. Энергичный человек данно бы уже забыл бездомную дворнягу из далекого детства.

Но Ингеборг ничего не забывает. Хотя иногда после того случая ей казалось, что не было никаких мальчишек. И собаки никогда не было. Как будто под лед ушла какая-то часть ее самой. А потом все начиналось сначала.

Невыносимым было другое: чувство, что ее разоблачили. Она могла краснеть, покрываться потом, плакать, думая о том, что не вмешалась, не защитила Чернушку. Но камнем на сердце лежало осознание: там, на озере, она была ближе к мальчишкам, чем к собаке, которая лизала ее руку, — вот что невыносимо. Зачем она смеялась пируэтам Чернушки?

Ингеборг сцепляет руки и смотрит в окно булочной. Дождь усиливается. По Фредериксберггаде туда-сюда снуют размытые силуэты людей. Капли сливаются в струйки на стекле и зигзагами стекают вниз, словно соревнуются, кто быстрее добежит до подоконника. Она не сразу замечает, что Эдвард помахивает листком перед ее носом, будто пришел, чтобы рассказать, где ее собака, исчезнувшая подо льдом.

Эдвард дает ей афишку. В ней говорится о выставке, которая открывается в Тиволи завтра, пятого июня. Там можно будет увидеть самых настоящих китайцев. «Тридцать четыре штуки!» — восклицает ухажер Генриетты. Все они продемонстрируют свои экзотические ремесла. Кусочек Востока в королевском Копенгагене. Совершенно необходимо увидеть их собственными глазами, и Генриетта уже практически всунула свою руку ему под локоток.

— А ты, Ингеборг? — спрашивает Эдвард. — Тебе пойдет на пользу немного свежего воздуха.

Сказано с насмешкой, но без злости. Ингеборг смотрит на него, ничего не отвечая. Они привыкли к ее заторможенности.

Парочка продолжает болтать между собой, будто она никто, собака. Заслуживает ли Эдвард собственного торта? По сторонам этого торта надо бы поместить коктейльные вишенки — они будут напоминать его красные уши, но сам рецепт придется тщательно обдумать, чтобы торт вьппел достойным оригинала.

Не задумываясь о том, что делает, Ингеборг засунула себе в уши две вишенки. Ни Эдвард, ни Генриетта ничего не заметили. Кажется, будто они отошли на несколько шагов, и из-за вишенок в ушах Ингеборг не может разобрать, что Эдвард говорит ей. Он как будто кричит против ветра. Она различает только несколько слов. «Говорит. Палочки. Весело». Ингеборг со стыдом осознает, что вишенки, вставленные в уши, лишний раз подчеркивают: она больше Никтосен, чем Даниэльсен. Это только Никтосен может переспрашивать: «Чего?» Не страшно. В принципе, ее вполне это устраивает. Она видит, что Эдвард и Генриетта смотрят на нее, будто ожидают ответа. Что они хотят услышать — «да» или «нет»? Ингеборг не знает, и ей абсолютно все равно. Она не слышит, что именно отвечает. Парочка бурно жестикулирует, их рты кривятся. Она не улавливает ни слова. Но кивает и улыбается. Широко.

12

Сегодня Китайский городок должен открыться для публики. Моросит дождь. Господин Мадсен Йоханнес носится туда-сюда, орет и раздает указания. Он нервничает, это бросается в глаза. Сань замечает — беспокойство передается остальным. Даже Хуан Цзюй в блестящем шелковом халате врача выглядит неуверенным. Все китайцы переоделись. На них паньлин ланъ-шанъ — традиционные костюмы, показывающие род занятий и статус. У некоторых китайцев костюмы были с собой, другим их выдал господин Мадсен Йоханнес. Китайцы рассыпались по всей территории городка, готовые развлекать публику, изображая повседневную жизнь. Однако они готовы и к возможному нападению и кое у кого под одеждой спрятано оружие.

Сань слышит крики рикш с площадки.

— Что мы будем делать? — спрашивает Ци.

— Выступать.

— Как выступать?

— Изображать самих себя.

Мальчик непонимающе смотрит на него. Сань переводит взгляд с купола, торчащего за Китайским городком, на колонны с аркой и надписью: «Американские горки». Он понятия не имеет, что это такое. У него по спине бежит холодный пот, когда он слышит женский крик, а потом резкий визг металла — такой громкий, словно точат сразу тысячу ножей. Один из китайцев залезает на дерево, чтобы посмотреть. Оказывается, это аттракцион.

На Сане костюм с высоким воротом, он сидит на улице за низким квадратным столом, на котором разложены бумага и принадлежности для рисования.

— А что мне делать? — наседает Ци.

— Ты должен играть. Какая у тебя любимая игра?

Мальчик возит по земле носом башмака.

— Ты что, никогда не играл?

Ци пожимает плечами.

Сань не мог заставить себя расспросить его о прошлом. Как расспрашивать, если он сам не хотел говорить о своем. Не для ребенка это — слушать, как он ходил в порт разыскивать отца и брата. В газетах он прочитал, что «боксеры» штурмовали Пекин. «Ша! Ша! Ша! — неслось отовсюду. — убей! убей! убей!» Целью были иностранцы в посольском квартале, но солдатам удалось оттеснить нападающих. Пекин был осажден, и каждый день приносил новые слухи о том, кто побеждает. Немецкого посла вроде бы убили по дороге к Цзунли ямэнь, министерству, отвечавшему за внешнюю политику, и коалиционные силы в составе пятидесяти тысяч солдат атаковали «боксеров». Ходили слухи, что город освободили и теперь правительственные войска преследуют участников восстания.

В тот день в порту царила обычная суета. Идут погрузка и разгрузка, в очередь выстроились повозки, загруженные тюками чая, тали переносят сети, полные ящиков, на причал, блеют козы, мелькают паланкины и рикши, фоном звучат крики и скрип подъемных механизмов. Сань заметил белый столб дыма на рейде. Он не производил впечатление чего-то ужасного и выглядел так, словно на поле жгли сорняки и старые рисовые листья. Потом кто-то повесил объявление на торце здания: на борту иностранного судна произошел пожар, и теперь оно ждет очереди на ремонт. Но в течение последующих двух-трех дней Саню удалось сложить из разрозненных слухов совсем другую картину. С дюжину мужчин спрятались под мешковиной и на двух сампанах подплыли к судну. Никем поначалу не замеченные, они вскарабкалась на борт и зажгли огонь вдоль фальшборта. Экипаж вслепую отстрепивался и в конце концов заживо сгорел. Некоторые моряки вскарабкались на мачты и оттуда прыгали в воду. Но их поджидали сидевшие в сампанах «боксеры» — стоило морякам вынырнуть, их били копьями прямо в лицо. Вода потемнела от крови. Вскоре подоспела полиция. С обеих сторон раздались выстрелы, начался хаос. Сампанам удалось пристать к берегу, но за их пассажирами началась охота. «А вдруг отец с братом были среди них? — думал Сань. — Были ли они вообще во все это замешаны?»

Он складывает бумагу, а Ци смотрит. Занятие успокаивает, и он не думает ни о чем, кроме следующего движения. Пальцы проводят по сложенному краю, словно по лезвию ножа. У него получается кораблик. Он ставит его на колени мальчику, и Ци поднимает на него глаза.

— Прямая нога не боится кривого ботинка, — говорит Сань.

Ему страшно, но он надеется, что мальчик не заметил, как дрожат его руки. Он видит, как господин Мадсен Йоханнес расхаживает взад-вперед, приподнимает черный цилиндр, чтобы отереть платком пот со лба, как засовывает два пальца под галстук-бабочку, чтобы глотнуть воздуху. Выглядывает солнце. Дождь еще немного моросит — падают редкие золотистые капли — и наконец перестает. На солнце сверкают серебряные часы — господин Мадсен Йоханнес достает их из жилетного кармана. Взглянув на циферблат, он разворачивается и бросается в барак за спиной Саня. Вскоре Сань видит его на балконе, где уже сидит женщина по имени Айо, жена ученого Логонама, готовая развлекать гостей восточными песнями. Господин Мадсен Йоханнес кладет обе руки на перила. Сань не может разобрать, щурится он от солнца или улыбается.