Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Голова Эдварда склоняется слишком близко к Ингеборг, когда он читает вслух газету, цитируя сказку Андерсена: «Ты, верно, знаешь, что в Китае все жители китайцы и сам император китаец».

Слухи разошлись по Копенгагену гораздо дальше булочной придворного пекаря Ольсена на Фредериксбергтаде, и очередь на вход вьется змеей по широкой аллее, обсаженной липами. На Вестерброгаде грохочет по брусчатке конка. Ингеборг выдержала все, и теперь они приближаются к входу, где стоят двое мужчин с портупеями на груди и соусницами на голове. У нее было много времени, чтобы рассмотреть входную арку, с вершины которой свисает Даннеброг, красное прямоугольное полотнище с белым скандинавским крестом, обвиваясь вокруг флагштока. Ворота из красного кирпича представляют собой смесь датского архитектурного стиля и чужеродных элементов вроде декоративных колонн из псевдомрамора по обеим сторонам. На стене висят плакаты, оглашающие сегодняшнюю программу «Китая в Тиволи». Ингеборг прочла ее уже несколько раз, но от этого ей не стало спокойнее. «Четыре часа пополудни: китайский театр. Пять часов: китайцы едят за храмом. Несколько раз в неделю им доставляют свежезабитых кошек и собак». Ингеборг не нравится прочитанное, но она думает не о китайцах, а о себе.

Теодор как-то рассказывал, что он много лет назад видел в Тиволи пятнистых сестру и брата, которых еще называли Женщиной-тигром и Мальчиком-медведем. Он стоял прямо у сцены и видел, что их тела с ног до головы были покрыты большими красно-коричневыми пятнами. А Ингеборг сознательно держалась подальше от негров, когда их показывали в Тиволи, потому что все чуждое только подчеркивает чужеродность ее самой. И как бы неразумно это ни звучало, сейчас она ожидала, что кто-то вот-вот вытащит ее из очереди, словно она — очередной отвратительный уродец («Я знаю это, я знаю это!»). Ненависть к себе становится сильнее злости на Генриетту и Эдварда. Она всю свою короткую жизнь пробовала приспособиться, быть как все, а теперь добровольно идет в место, пробуждающее тревожный отклик в ее душе. Глупо, Никтосен, глупо.

Тем временем Эдвард рассказывает о концертах, которые слушал в Тиволи, и разнице между дирижерами К. К. Меллером, Иоакимом Андерсеном и двумя сыновьями Лумбю.

— Он дирижировал, стоя тиной к публике, — говорит Эдвард с негодованием. — Что вы на это скажете?

Ингеборг поворачивается спиной к Эдварду и Генриетте. Когда их наконец пропускают в ворота, головная боль усиливается. День выдался теплый, безветренный, с большими белыми облаками на небе, похожими на дирижабли, между которыми иногда сияет солнце, словно замедленная вспышка. Ингеборг чувствует, как волосы липнут к липу, а пропитавшееся потом платье противно холодит тело.

— Что ж, давайте пойдем посмотрим на желтое отребье, — говорит Эдвард и возглавляет их маленькую процессию.

Генриетта тащит за собой Ингеборг мимо палатки, где нужно сбивать разных кукол; мимо театрика, куда Ингеборг как-то достались бесплатные билеты; мимо площадки для игры в кегли, где они с семьей однажды устроили пикник. Они слышат музыку и пение задолго до того, как видят Китайский городок.

— Звучит точно как мяуканье мартовских кошек, — восклицает Эдвард. — Мартовские кошки, которые одновременно играют на инструментах.

При виде когтистых драконов на флагах над входом в городок даже Эдвард ненадолго замолкает. Ингеборг замечает, что и другие посетители испытывают невольное восхищение, смешанное с любопытством и жаждой острых ощущений. До чего-то совершенно необычного рукой подать.

Китайский городок находится в центре Лабиринта — системы дорожек, вьющихся между аккуратно подстриженных кустов. Они осторожно заходят туда, словно в сказку Ханса Кристиана Андерсена: не растут ли на здешних цветах маленькие серебряные колокольчики? Все понижают голос и стараются не показывать пальцами.

— Как будто нам разрешили зайти в пещеру льва в зоопарке, — шепчет Генриетта.

Ингеборг кивает. Вот они, китайцы. Слева швейная мастерская, где мужчина сидит и шьет. Еще один плетет корзины. Справа мужчина и женщина склонились над котлом, в котором скворчит жир. На сцене мужчина громко и напевно читает наизусть что-то бесконечно длинное. Они идут дальше. Кто-то играет на инструменте, похожем на банджо, с загнутым назад грифом и грушевидным корпусом. Одни китайцы стоят за прилавком или на подиуме, другие свободно расхаживают вокруг. Мимо них проходит быстрыми бесшумными шагами мужчина с маково-красным фонарем. Он коротко кланяется им на расстоянии меньше трех футов.

— Простите, — говорит Эдвард, помахивая газетой.

Со стороны посетители похожи на фазанов в поле, которые вертят головой туда-сюда в поисках возможной опасности. Но ничего страшного не происходит, и они смелеют. Ингеборг видит, как мужчины выпячивают грудь, напряженные и нетерпеливые. Женщины взвизгивают, когда кто-то из китайцев делает неожиданное движение, но тут же хихикают над своей пугливостью. У Эдварда покраснели уши от возбуждения. Он несколько раз поворачивается кругом, а потом расплывается в улыбке. Эдвард теперь не фазан. Он — охотник и готов погладить животных по спине.

— Пойдемте, дамы.

Заплатив, Эдвард помогает девушкам взобраться в повозку рикши. Рикша — маленький человечек, одетый в рубашку и брюки из простого желтого материала, без карманов или пуговиц. На голове у него маленькая круглая шапочка, похожая на фуражку кондуктора, только без козырька. Пассажиры вздрагивают, когда рикша берется за оглобли и повозка трогается с места.

— Видели его хвостик? — кричит Эдвард и смеется.

Генриетта прижимается к Ингеборг и стискивает ее руку, как, наверное, иногда стискивает руку Эдварда. Ингеборг не хочется об этом думать, как не хочется думать и о том, что она делает в этой повозке. Косичка дергается, словно черная змея, между лопатками маленького рикши. Его быстрые ноги поднимают облачко пыли, откуда-то сзади доносится звон инструмента, похожего на тарелки, и все это начинает напоминать сон. Ингеборг смотрит, словно загипнотизированная, на большое колесо. Она боится, что пальцы попадут между спицами или что ей придет в голову сунуть руку во вращающееся колесо. Мимо пробегает другой рикша, и пара, сидящая в повозке, машет Ингеборг и Генриетте, как будто они в море. Наконец поездка заканчивается. Сойдя на землю, Ингеборг пересчитывает пальцы на своей левой руке — все ли на месте?

Эдвард тащит девушек дальше. Нужно окупить деньги, потраченные на билеты. Ему хочется везде быть первым, и он указывает им, куда смотреть. На расшитый шелковый зонтик, на маски, веера, на клетки с певчими птицами. Вот необычный музыкальный инструмент: деревянный ящик с натянутыми струнами; этому ящику так же далеко до гитары, как китайцу до датчанина. А прислушайтесь только к их языку! Он словно выходит из другого места, а не изо рта, а звуки, звуки! Их будто произносит человек, сидящий на раскаленной печке.

Ингеборг видит, как посетители смеются, когда им предлагают скатанный трубочкой блинчик; эти блинчики жарятся в толстостенном котле с шипящим маслом. Ну, кто первый осмелится попробовать дикарскую еду? Один из мужчин наклоняется вперед, откусывает кусочек величиной с ноготь и жует, выпучив глаза. Если что-то случится, можно обратиться за помощью к китайскому врачу, принимающему пациентов в од ном из домиков. В его кабинете странные травы, змеиный яд в склянках, лечебные камни и какие-то заспиртованные пресмыкающиеся.

Неподалеку в клетке сидит карлик и обменивает датские деньги на древние восточные монеты.

По городку разносится аромат горячего масла и блинчиков, музыка сплетает гирлянды над их головами, полностью погружая в праздник экзотической культуры. Смотрите там, и там, и там! Генриетта и Эдвард могли бы ходить с театральными биноклями и выкрикивать «Ура!» или «Бу!» или кидать орешки выставленным напоказ китайцам. Ингеборг следовало бы тоже показывать пальцем на этих странных существ, таких непохожих на европейцев, но она просто чувствует себя одинокой и потерянной.