Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

А отец сказал: «Можешь идти, Сань».

Сань кожей чувствует, как его разглядывают, пока он рисует. За грудиной болит каждый раз, когда он делает вдох или ведет кистью по бумаге, болит, как после сильного удара. Он уже потерял счет рисункам. С площадки для рикш за спиной доносятся хохот и визг. Плывут облака сигарного дыма, от которого у Саня свербит в носу. Молодые парочки нависают над его столом, прыская от смеха, а Ци испуганно цепляется за его ногу. Легкий ветерок приподнимает один уголок бумаги, потом он снова опускается. Одна из женщин наклоняется ниже, поля ее шляпы качаются, как декоративный вазон со снежнобелыми цветами. Сань ощущает руку Ци, обхватившую его голень, и думает о том времени, когда сам сидел под столом на бойне, пока отец рубил и резал мясо. Он все еще чувствует тот отвратительный сладковатый запах. Волны мускусной вони словно притягивают к себе, пока ты не надышишься ими достаточно. Достаточно — до конца своей жизни.

Чувствуя боль, Сань думает: «Уже сбывается пророчество?» Он видит, как дергается кисточка в его руке, и поднимает лицо к небу, будто собирается взлететь. Но тут понимает, что кто-то дернул его за косичку. Поворачивает голову и видит смеющегося мужчину в костюме, видит испорченный черной кляксой рисунок, видит бесформенные клочки облаков, плывущие над головой, и в секундной вспышке — собственную отрубленную голову на земле.

Сань на мгновение закрывает глаза. Тьма вращается, и вот под веками как будто становится светлее. Кровь стучит в ушах, заставляет снова размежить веки. Он щурится и растягивает губы в улыбке. Молодая парочка перед ним хохочет, лица красные и опухшие под шляпами. Женщина, склонившаяся к Ци, выпрямляется, опираясь на столик. Мужчина, дернувший Саня за косичку, делает несколько неверных шагов в сторону, сгибаясь от смеха. Сань осознает все это за фасадом собственной вежливой улыбки.

«Испытывает ли каждый человек момент полного унижения в своей жизни? — думает он. — Не того унижения, как бывает во сне, когда, например, бежишь голым через весь город. Или когда ты на экзамене не можешь выговорить даже свое имя — это тоже во сне. А наяву? Предстоит ли всем нам испытать мгновение абсолютного позора? Когда ребенок видит, что ты — никчемный родитель? Когда тебя ловят на лжи, которая разрастается так, что ты и представить не мог? Испытает ли когда-нибудь этот пьяный европеец, только что дернувший меня за волосы, момент унижения? А его жена с выпученными глазами, ржущая, как лошадь? И смеющаяся пара их друзей?»

Сань снова устремляет взгляд в небо. Дано ли нам унижение, чтобы мы чувствовали себя неотрывно привязанными к земле и той плоти, которая и есть мы? Мянъси. Полная потеря лица. Но если так и есть, значит ли это, что вот сейчас у меня как раз такой момент? Может ли случиться что-то более позорное? Разве я уже недостаточно унизился, когда стоял в кабинете чиновника, склонив голову, и говорил: «Я потерял отца и брата. Прошу разрешения открыть свой ресторан»? Зная при этом, что дома вся семья рассчитывает на меня.

Чиновник перед ним даже не попытался скрыть зевок, когда ответил:

— Ты не сможешь открыть и дыру в земле, куда можно срать. Даже через тысячу лет. А я могу вышвырнуть тебя на улицу.

Или бросить за решетку. Всю твою семью в тюрьму засадить. Я могу тебя казнить.

— Но что с бойней? — спросил Сань. — Она же наша.

— Ха! Даже та одежда, которая сейчас на тебе, тебе не принадлежит. Так что иди отсюда, пока я не велел тебе снять ее.

Чиновник махнул на Саня обеими руками и склонился над стопкой документов.

Сань вспомнил о слухах, которые дошли до него. О том, что повстанцам не отрубили головы. Нет, их казнили иначе, и заняло это гораздо больше времени. Им выдернули ногти на руках и ногах и поменяли местами. Отрезали член и яички, выдернули все зубы и тоже поменяли местами, воткнув зубы в кровавую дыру в паху, а гениталии — в беззубый рот. Все для того, чтобы показать: повстанцы перепутали, что правильно, а что нет. Все это делалось постепенно, и жертвы кричали с рассвета до заката. Крики слышали в деревнях за несколько километров от места казни.

Сань развернулся и пошел прочь.

— Погоди, — сказал чиновник. — Ты мясник?

— Нет.

— Повар?

Сань покачал головой.

— Я художник.

Он не знал, зачем соврал.

Чиновник пристально рассматривал его сверху вниз. А потом поднял двумя пальцами листок бумаги.

— Ты можешь отправиться в Европу на судне, которое сейчас стоит на рейде. Они ищут добровольцев среди китайцев. У меня хорошее настроение, так что вот тебе мое предложение. Поезжай с ними.

— Вы хотите, чтобы я уехал? В Европу?

— Ты что, не слушаешь? — закричал чиновник. — Меня так трудно понять? Я предлагаю тебе выход.

— А что будет в Европе?

Чиновник пожал плечами.

— И на сколько?

Мужчина шмыгнул носом и выпустил из пальцев листок, который, покачиваясь в воздухе, плавно скользнул на стол. Сань испугался больше, чем когда чиновник грозил ему смертью.

— А что… что мне придется там делать?

— То, что скажут.

Мужчина вяло махнул рукой в сторону окна, за которым виднелся порт.

— Это покажет наши добрые намерения. По отношению к… ним.

Ясно было, что он уже потерял интерес к разговору, думал о чем-то другом.

— А ресторан? — спросил Сань. — Бойня?

— Кто знает, может, твоя семья получит разрешение, когда ты отправишься в плавание.

— А я?

— Ты можешь заглянуть ко мне в контору, если вернешься домой.

— Если?

— Я не несу за тебя ответственности, так? — сказал раздраженно чиновник.

— А если я умру?

Чиновник и бровью не повел. Единственное, что Сань понял: чиновнику заплатят, если он согласится поехать, — и что-то внутри хотело рассмеяться. Разразиться громким полным скепсиса смехом.

— Что? — спросил чиновник.

— Кажется, я ничего не говорил, — ответил Сань.

Сань смотрит на чужие лица, окружающие его в Китайском городке.

Осталось сто пятнадцать дней до возвращения домой.

15

С открытия до закрытия Ингеборг передвигается по булочной, чувствуя, что сейчас вершится ее судьба. Все, что она делает, каждый жест или движение, даже если она просто отводит прядь волос со лба, она делает с ощущением неизбежности.

Было «до» и появится «после», на которое и целой жизни будет мало.

Ингеборг станет иной, если только превращение уже не началось. Она даже не нервничает. То, что должно произойти, слишком важно, чтобы бояться. Не остается ничего другого, как расправить плечи, поднять голову и пойти навстречу неизбежному со всем возможным достоинством. Вот почему она вручает покупателем крендели и хлеб с такими почетом и уважением, будто протягивает им через прилавок ключ от своей души. Даже когда она говорит с Генриеттой, каждое слово вдруг приобретает глубину и смысл. Когда она затягивает хлопчатобумажный передник, то делает это с тем же ощущением величия: будто его завязки последним усилием выдавят наконец наружу ее настоящее «я».

С тем же чувством она снимает передник в конце рабочего дня. Ингеборг моется, чувствуя каждый сантиметр своей кожи. Она идет через двор к уборной, своему убежищу, но сегодня остается там, только чтобы помочиться и переодеться.

Она выпархивает оттуда, как бабочка из кокона, в белом платье, которое ей подарили на день рождения полтора месяца назад. Утром она осторожно вынула его из нижнего ящика комода и погладила. Сегодня она надела его впервые.

Ингеборг поворачивается кругом и чувствует, что платье сидит идеально, и это ее совсем не удивляет. Ведь все уже предопределено. Она готова.

Он ждет на углу Стормгаде и канала Фредериксхольм, нарядно и со вкусом одетый. Рабочую робу сменили серый жилет и костюм из темной грубой шерсти, а кепку — шляпа с круглой тульей, из-за чего он выглядит одновременно старше и моложе. Лицо чисто вымыто, щеки разрумянились, как у большого мальчишки, хотя подбородок мужественно выдается вперед твердо очерченный и волевой, слегка оттененный недавно сбритой щетиной. Он обнажает крупные белые зубы в улыбке, предлагая ей локоть.