ГородоВой - Назар А.

Потом получилось так, что, листая каналы без цели и желания, он уснул. Проснувшись, увидел ночь в своей комнате, услышал бордель под полом, подумал о том, где и как там девчонка, хотя вариантов было немного, поднялся и, пробуя не скрипеть ни собой, ни полом, не кряхтеть ни собой, ни квартирой – его ровесницей, пошёл в ванную. Девочка набрала воды прямо поверх матраса, себя, одеяла, подушки, волос, которые были достаточно длинными, чтобы всплывать над поверхностью, но достаточно мокрыми, чтобы уже утонуть, они жили чуть выше их обладательницы в воде своей собственной жизнью подводных растений, то закрывая, то открывая её лицо, оно было то ли усталым, то ли озабоченным, то ли сон её не был свеж и лёгок, брови не были расслаблены, переносица, веки, носогубные складки, всё это не было безмятежным и вдохновлённым – не то выражение, что хотел бы увидеть у молодого, когда сам старик. Впрочем, может, это игра воды, и лежала она на боку, лицом к стенке, подобрав колени и руку высвободив из-под одеяла, чтобы оно прижималось к ней. Впрочем, молодости всё к лицу. Даже смерть, если с культурной и психологической точек зрения – разумеется, старик так не формулировал, разумеется, ему не нужно было формулировать вообще. Пододеяльник вздувался от пузырей, а вода, под которой никто не дышал, была неподвижной. Он аккуратно дотронулся до воды одним пальцем, хоть и не думал, что это её разбудит. На минуту его испугало, что та холодная, и простая мысль, что ведь реку девчонке никто не подогревал и вообще, что она… доползла до него с опозданием, даже по его меркам знатным. Как быстро сгниёт его бельё? Это была несильная, фоновая, бесследная мысль. И её одежда. Раньше, в реке, всё на ней держалось довольно долго.

Ему пришлось запастись чем-то вроде утки или ночного горшка, он вернулся и, не разбирая диван, плюхнулся на спину. Думать и чувствовать не хотелось, но спать не хотелось тоже. Он слушал чужой секс под полом и не течёт ли где-то в доме кран или что-то вроде, потом какие-то разборки под полом, а потом его, наконец, сморило.

Утром, открыв глаза, он опять подумал не о себе, а о ней, точнее, о том, чем может заняться непонятный мёртвый юный человек в доме, где тишина и где спит старый.

Оказалось, на кухне опять ждала пересоленная, как впоследствии выяснилось, как мёртвое море, яичница, а девчонка сидела с его книгой, забравшись с ногами на стул, и, учитывая, что то была «Государство и революция» Ленина (сборник), он подумал, что дело скорее плохо, чем хорошо. Хотя читать, конечно, хорошо. Он сказал ей, вминая в себя яичницу и запивая огромными жаждущими глотками кофе:

– Так, знаешь, что? Я придумал, – это было почти враньё: придумал он уже после того, как сказал это слово. – Если бы ты могла, мы бы пошли в музей, выходной же. Но, раз ты не можешь, я пойду один вот с этим… чудом техники. И всё для тебя засниму, идёт? Подробно, как если бы ты сама…

Она улыбнулась. Была ли это улыбка вежливости – привязанности – благодарности – энтузиазма или чего ещё, но последний кусок яичницы от неё был слаще. Это точно, кое-чего молодые умеют.

Старик экипировался по погоде, зарядил телефон до ста и взял зарядку с собой.

Музеев в городе было два: дом, в котором однажды ночевал известный писатель, и дом, в котором квартировала родственница известного конструктора. Старик решил, что девчонки обычно гуманитарии и начать стоит с писательского, а с конструктором как пойдёт (там он когда-то бывал по работе, очень давно). Он дождался трамвая и через много домов и деревьев, несколько поворотов, заброшенных будок, ларьков и собак, не соблюдавших правила дорожного движения, оказался на другом краю города, более низкорослом и старом, что делало здесь возможным музей. По крайней мере, купец, чей дом однажды провёл ночь с писателем внутри, строил свою хламину достаточно прочной и жизнестойкой для долголетия. Вокруг было две клумбы, три яблони и три боярышниковых куста – с них он и начал съёмку.

Видео старик записывал впервые и, чтоб не чувствовать себя совсем уж идиотом, не стал ничего говорить из разряда: «Вот, видишь, это мы с тобой пришли», он просто зафиксировал объект, так сказать, снаружи, обошёл его полукругом, поскольку кругом не позволял забор, и наехал на то, что для женского восприятия может предположительно быть красивым, в смысле приблизил себя по газону к деревьям, кустам и клумбам, был за это обруган и научился приближать каменные завитки и львиные тела и морды технически.

Внутри были сумрачные небольшие комнаты почти или вовсе без людей, без съёмки старик обошёл бы их минуты за три или четыре, но съёмка и подзарядка телефона после, включая просьбы, чтобы ему разрешили его где-то подзарядить, разрешили воспользоваться туалетом, и чай со смотрительницей, от которого нельзя было отказаться, оставили его здесь на без малого три часа. Он заснял все таблички, рассказывавшие о комнатах и предметах, и в этот раз читал их содержание вслух камере, хоть и чувствовал себя от этого близким к пациентам психиатрии.

Когда он вышел, погода сказала ему, что она, конечно, не против сумрачных помещений, ей до них дела нет, но тёплый сентябрь – это не то же, что тёплый июнь, им надо успеть воспользоваться, прежде чем рухнешь в спячку, зимнюю или в гробу. Если, конечно, дряхлость, болезнь или смерть уже не держит тебя безвылазно в сумрачном помещении. Поэтому он подумал, что надо попробовать снять погоду, но какой объект её передаст, по непрофессиональности своей не знал, так что он немного провёл телефоном по небу и солнцу, потом в другом месте, но сомневался, что это стоит свеч. Потом он сидел на автобусной остановке и, т.к. напротив была детская площадка, где были и подростки – на качелях – их было немного для математики, но много для акустики, потому что молодость – это когда тебя много, то он снимал её. Их. А потом рядом сел мужчина и посмотрел на него с таким подозрением, что, когда старик это почувствовал и увидел, пришлось говорить: «День добрый. Не знаете, 37-ому уже поменяли маршрут?» и вступать в дальнейшие тягостные разговоры аж до прибытия 37-ого, который ему не был нужен, но пришлось загрузиться и ехать с мужчиной и пересадкой.

Ещё он думал, что не знает, сколько места и времени помещается в его телефон и влезет ли туда ещё и дом родственницы конструктора.

В этом втором – снаружи он не показался ему стоящим съёмки – было светлее, но бестолково. Всего одна схема, одна модель, остальное – личные письма и дневники, ну, и вещи эпохи, как водится. Занятно, что он не вспомнил об этом, когда вспомнил, что когда-то чёрт-те когда по работе бывал здесь уже. Помявшись, он включил видео перед моделью и схемой и стал объяснять девчонке, что знал сам, а потом подошла смотрительница, которая не знала почему-то ничего и попросила, чтоб он объяснил и ей. А потом оказалось, что половина видео не записалась и надо всё начинать сначала или, если пересмотреть всё, что записалось, то с середины. Тогда смотрительница попросила подождать и привела с собой ещё сотрудницу, и он всё объяснял уже ей, а потом опять был туалет, чай, опять туалет и закрытие музея до завтра.

До центра и немного после он и женщины ехали вместе. Он узнал что-то про их семьи, планы и даже немного про жизненный путь, но не трудился запомнить, что.

Во дворе играла музыка. Две музыки. Одна более яростная и мужская, вторая женская для дискотек, обе из современных, поэтому он не знал их названий и стилей, они шли из двух разных окон двух разных домов один напротив другого, и – в чём была соль – они соревновались друг с другом. Это было понятно из-за того, что окно с мужской яростью включало эту ярость всему двору регулярно, а вот женская дискотека завелась в его, старика, доме и даже, похоже, в его подъезде сегодня. Они перекрикивались музыкой, иногда уступали, чтоб основной звук был у другой стороны, потом менялись первенством, потом шли вровень, уже в подъезде старик понял, что дискотека совсем отключилась на одну фразу, потом отключилась ярость, давая сказать дискотеке, потом опять, надо признать, что ритм или что там ещё должно было быть подобрано, был подобран правильно, когда они были вместе, это не была какафония, это был стройно работающий мелоперфоратор с разделением задач.