ГородоВой - Назар А.

На работе он был вполне собран, думал сколько ему полагалось, о том, о чём полагалось, и, если фоном всплывала девчонка, это не мешало его работе, его работа была с механизмами, он уважал её за то, что давала возможность быть молчаливым внутри и снаружи.

Вечером, закупившись всем необходимым для себя и девчонки (притормознув, например, у отдела гигиенических прокладок, но подумав, что это как с едой: все жизненные циклы у мёртвых останавливаются), он шёл домой, уже до какой-то степени беспокоясь: а что, если дома её не окажется? Что он почувствует тогда? Будет ли тосковать? Волноваться? Пойдёт ли её искать?

В подъезде молоденькая проститутка, курившая на окне в одних колготках и белье, сказала:

– Привет, старый. А где ты бываешь ночью? Заходи к нам, – и, когда он рассеянно обернулся к ней, – Или там интереснее?

Помолчав, он решил ответить:

– Рыбу ловлю.

Он не всегда отвечал, когда спрашивали, поэтому решение его относилось к действию, а не к тому, что сказать.

– А чё ночью?

На сей раз он не захотел придумывать ответ. Он пошёл к себе, и проститутка не возражала.

Ключ долго не мог разобраться с дверью в его руках, потом он вошёл и услышал звук телевизора в комнате.

Они сидели вдвоём на его сложенном диване, одна была мокрая до нитки, пропитавшая собой весь диван, и, кажется, от неё шёл слабый запах ржавчины, вторая была его – ну, понятно, с той оговоркой, что слово это значило знакомство, а не принадлежность. Его опять была влажной, в состоянии «только что из душа» (но не до нитки), а смотрели они какой-то молодёжный типа-юмор со сцены (старик не знал терминов). Увидев его, они, кажется, смутились и поднялись. Он узнал вторую. Он сказал:

– Здравствуй, Ира, – а вот что-то вроде «сидите, сидите» говорить не стал. Хотя мог бы. В смысле он был бы не против, в смысле он просто узнал, что девчонка дома и дальше его мысли и чувства пока не шли.

Ира и его первая квартирантка стояли с довольно прямыми плечами и спинами, обволакиваемыми водой и тряпками, но с неуверенными взглядами, шныряющими одна к другой в гости и быстро, испытующе бросаемыми в него. На запястье и всём предплечье Иры, с тыльной стороны остались вздутые продольные порезы, смотреть на которые было неприятно, как будто кто-то наносит тебе такие же, той же длины, глубины и на тех же местах, но это не больно, скорей неприятно-тревожно, и прекратится это сразу когда отведёшь взгляд. Ирино лицо от природы было каким-то злым, хотя было ясно, что это черты, а не настроение, физическое, а не духовное, по крайней мере, не обязательно духовное и не всегда. Её тёмные волосы добавляли очков этому впечатлению, и незнакомый с ней зритель сказал бы сейчас, что она зла, что кто-то, возможно, сейчас помешает им смотреть их типа-юмор.

– Позвать твою мать?

Она чуть качнула носом и шеей в сторону «нет», но это было так недоделано и нечётко, что трактоваться могло как угодно. Потом она снова встретилась взглядом с его квартиранткой – та была светлей и одного чёткого ощущения от неё не исходило – отвернулась и зашагала в ванную, не быстро и не медленно, его квартирантка пошла за ней, он подумал, что можно сказать «оставайтесь», «смотрите», «я не против» или что-то вроде, но его речевой аппарат был ленив, его мысли регулярно не доходили до языка, от двери ванной девушки обернулись к нему ещё раз, этот взгляд ничего конкретного не говорил, и потому у старика так и не объявилось конкретного стимула, чтоб заговорить словами, а что читалось в его лице, он понятия не имел и не слишком следил за этим, девчонки закрылись, послышался шум воды, и почему-то старик знал, что когда этот шум прекратится, Иры не будет.

Какой-то запах дотронулся до его ноздрей и сообщил, что источник – кухня. Запах горелого.

На одной из включённых конфорок кончалась обугленная сковородка с чем-то уже неопознаваемым, сросшимся с ней навеки. На второй – была жареная картошка с обугленными краями. Старик отключил их и снял с огня, а девчонка, прикусив губу, остановилась на пороге кухни.

– Спасибо, – он постарался, чтоб не звучало как ирония, но получилось ли, знать не мог. – Но ты знаешь, ты не обязана, – он смотрел на неё, она приподняла уголки губ, видимо, извиняясь, но точной её реакции расшифровать не получилось бы тоже, не то чтобы он пытался изо всех сил, он просто впервые подумал, что ему предстоит жить с немой – немой даже на жестовом.

Он нерешительно занялся приготовлением к ужину, хотя есть не хотел, она нерешительно оставалась в дверях, – Ты можешь со мной не сидеть, если не хочешь, ты же что-то смотрела. Вы. Вы могли бы не расходиться…

Она отвернулась. Пошла в комнату. Он продолжил приготовления, а потом затолкал в себя сколько-то углекартошек, отчасти из вежливости, отчасти из-за того, что в старости ему бывало почти всё равно, что есть.

Потом он приплёлся в комнату, аккурат между словом «член» и взрывом хохота в зале, девчонка переключила канал и замерла выжидательно, вообще-то он слышал её телевизор из кухни, пожалуй, что члены оттуда его неприятно царапали, неприятно, но не до дрожи, пожалуй, что он понимал, что, если жизнь уже стала откровенней, а то, что было недопустимо на телевидении в годы, которые его сверстники ощущали своими, будто бы в этих они только гости, стало допустимо, это не хорошо и не плохо само по себе, это и есть время, ты можешь оценивать его как и сколько хочешь, но бороться со временем, как известно, бессмысленно и бесполезно, ему не хотелось смеяться ни от одной шутки, он в принципе не ощущал это шутками – наблюденья из жизни, может, некоторые остроумны, он не понимал, что в них может вызвать такой хохот в зале, разве что смех – это форма энергии, которую этим – моложе, чем он – людям нужно выплёскивать, в форме, какую дадут обстоятельства, смех – значит смех, пожалуй, что ему всё-таки было слегка неприятно, что и его квартирантка подключается к этому, некомфортному для него, но он всё равно чуть не сказал: «Смотри что хочешь. Я не возражаю», но, видимо, то, что всегда тормозило его язык, раньше, чем он, знало, что для неё он и члены в одной комнате – вещи, скорее всего, несовместные.

Он промычал что-то, потом всё-тки сказал:

– Смотри что хочешь, я только за книгой.

Потом на кухне он думал, что это, пожалуй, уже слегка тирания: конечно, всё лучшее гостям и детям, но перспектива быть тем дополнительным, кто должен всегда подстроиться под основного, слегка разворошила те хлебные крошки в его пустом существе, которые представляли сейчас его самолюбие. Впрочем, он бы ведь всё равно не знал сейчас, чем заняться, или, по крайней мере, занятия были все равнозначны и взаимозаменяемы, если она – знала, значит, всё справедливо и в приоритете она. Потом он думал, что встречаться на ничейной территории время от времени и оказаться под одной крышей, принадлежащей изначально одному из вас, навсегда – это непобедимо, да будет тебе, старый, ясно, разные вещи, и странно, что вспомнил ты это только сейчас, на практике. Что молчать вдвоём было так комфортно тогда, что впору съесть стены или как-то выжечь эту квартиру из дома, стать бомжом, если это стены делают молчание шероховатым, а комната не даёт, а отбирает комфорт – это, если преувеличивая. И предугадывая. Короче, книга не шла.

Девчонкино шоу скоро кончилось, она включила новости, это заинтересовало его: она тоскует по миру, ей интересно, что происходит в нём без неё – но она пришла к кухонному порогу и показала взглядом, что это ему.

Они сидели в комнате перед новостями, и он смотрел в них, но не их, потому что, как и с картошкой, как будто бы думал, что должен, вообще-то новость, по словам журналистов, – та информация, которая меняет вам представленье о мире, исходя из чего, последней новостью в жизни старика было 12 апреля 61 года – полёт Гагарина в космос 1, с тех пор и особенно к старости мир мало чем мог старика удивить, и смотреть за ним – это было немного сродни тому, как смотреть за рыбами или животными за стеклом, они делают, в целом, одно и то же изо дня в день, но наблюдать это может быть занятно или любопытно, или видом хобби или досуга, – а она смотрела в телефон, но тоже из какой-то, видимо, вежливости оставалась с ним, а потом (видимо) таки не выдержала и ушла с телефоном в ванную. А ведь завтра выходной… Это почти катастрофа.