Время жить. История одной квартиры - Казарновский Марк Яковлевич

– Да-а, ничего не скажешь, даже в закутке при кухне видно, что живёт там баронесса.

В своё время Гурвич предлагал сигнализировать, но был крепко бит Фёдором и Сёмой Цыпкиным.

А к тёте Прасковье уже стучалась Маша и из коридора следила Фира. Ещё Маша не вышла, значит, пошёл у них интересный разбор военных действий и работы медперсонала. Надо поспешать, тем более Сёмка пока работает грузчиком при «Гастрономе», что на Разгуляе. При этом магазин ещё не снял вывеску «Мясо-рыба», что вызывало путаницу, различного рода накладки, вплоть…

А посиделки у Прасковьи Евстахиевны начинались с ритуального «завернём». И по коридору поплыл ни с чем не сравнимый аромат крымской махорки.

– Ох, – сладко потягивается баронесса, – жизнь-то, мадемуазель Маша, налаживается, а?

– Да, – важно отвечает Маша.

В дверь деликатно стучат.

– Спорим, это Фира, – шёпотом говорит тётя Прасковья, и верно – появляется Фира с маленьким кулёчком. Там – несколько мармеладок и кусочки сахара. – Ну что, девочки, поехали. Фира, завари-ка нам чайку покрепче, мы ведь с Машей на фронт едем.

И все дружно стали пить чай из кружек, а мармеладки – ой какие сладкие.

– Ну на какой-то станции выгрузились. Подводы нас ждали, и уже вестовые из полка, к которому наш санотряд приписан, ждут стоят с ружьями. Где-то погромыхивает, но не очень, вроде весенного грома. А какая весна, Рождество. Вестовые нам, сестричкам, разъяснили: «Мы в Рождество, святой праздник, не стреляем и никаких боевых действий не ведём. А германец, хоть и поёт тоже свои песни рождественские, но и старается нас долбануть, да не очень. Выдыхается помаленьку».

Разгрузились, ах, я вижу, как все ждут наших подарков. Нас разместили в доме коменданта. Большая зала, коек стоит до двадцати. «Располагайтесь, господа и дамы, а мы вас ждём ввечеру на чай». Мы были в недоумении. Что же это, и мы, девушки, да с нами и великая княжна Ольга (про неё строго-настрого командир-врач Бобков Феодосий Серафимович запретил распространяться), все в одном помещении с мужчинами? Но недоумение с нас слетело быстро. Наш командир резко так произнёс: «Сёстры – налево, вон в тот угол, разобрать свои вещи – тридцать минут даю – и руки мыть. А… – это он ко мне и Ольге обратился, и ещё была с нами худенькая такая, молчаливая, Тиину звали, она из финнов, уже не помню… Так вот, нам сказал командир: – Ужин, мол, ужином, а инструментарий наш, особенно хирургический, держать вон на том столике. Накрыть всё марлей, и никто чтобы к инструментам не прикасался. Особенно внимательно, сёстры, к эфирным баллонам, йоду и марганцовке. А вы, Ольга, не хихикайте, а займитесь делом».

Во как! Великой княжне, дочери императора нашего, рявкает Серафимович, как затрапезной какой-нибудь сестричке.

Мы, конечно, нашего командира все побаивались. Санитары аж тянулись, как на параде.

Конечно, сразу стали звать его между собой Серафимом. Хихикали, ещё дуры же были. Мол, «шестикрылый Серафим» нам явился. Пушкин писал стихотворение такое.

Далее нам командир объявляет: «Через двадцать минут всем быть готовыми. Придёт разводящий, нам покажет дислокацию и все необходимые помещения. Прошу всех запомнить. Не забывайте: мы хоть не на первой линии, но на фронте. Случиться может всякое, нужно быть готовыми ко всему». И коротко сказал, что в Японскую их ночью чуть всех японские лазутчики не вырезали, потому что дрыхли они как убитые. Так что готовность ко всему обязательная. Хоть к чему – только Бог знает.

Вот так мы кучкой подошли к поручику, который, я заметила, робел и стеснялся нас ещё больше, чем мы его.

Наш командир попросил показать всё: дислокацию артиллерии, размещение раненых, операционную палатку. Мы всё и увидели. И землянки для рабочих, и навесы для лошадей, и скотный двор, где обитали коровы да кудахтали куры.

Мне понравились мастерские – всё, что необходимо для полковых, военных нужд, здесь выполнялось: кузнечные, ружейные, сапожные, портняжные, столярные.

У нас голова пошла кругом. Лазаретный барак пока был пуст, слава Богу.

Потом – аптечная комната. А за бараком – место захоронений. Уже стоят несколько крестов. Хорошо, хоть написано, кто здесь захоронен.

Командир особо нам сказал: «Запомните, обязательно о болезни, ранении или смерти сообщать близким. Хоть и есть в армии определённая форма, но живая весточка, неказённая – поверьте, дорогого стоит».

Повеяло чем-то жутким. Вот те и поездка на фронт, что вначале нам, весёлым барышням, казалась интересной пикниковой прогулкой.

Но утром комендант этого пункта хозобеспечения полка, к которому приписан наш санитарный отряд, пригласил позавтракать.

Мы, молодые все, обрадовались. Да и немного с непривычки устали. А получилось ой как хорошо. Даже великая княжна Ольга, уплетая за обе щеки, тихонько мне сказала: «Ой, я у маман никогда так вкусно не завтракала».

Нам предложили чай хорошей заварки, поросёнка, соленья разные и яишню. Я до сих пор слюнки глотаю, – и Прасковья Евстахиевна посмотрела на Машу, Фиру (ещё подошла Лёля, жена Фёдора) и подмигнула Маше.

Маша важно встаёт и «заворачивает».

– После завтрака мы разгружаем привезённые тюки с бельём, ящики с мылом, ящики с махоркой, блоки папирос, сахар (головки). Весь день был занят разгрузкой, сортировкой. Поручик Володя, такой светлый, весёлый, хоть и краснеет, как девица, нами руководит. Мы уже почти освоились. Натаскали одеял в госпитальные палатки. Они с ярким красным крестом, это вроде помогает. По месту, где эти палатки, артиллерия не бьёт. А вечером мы снова приглашены. Ужин. Ой, дамы, как вспомню, так снова хочется гуся с капустой и бульон куриный. Может, ты, Фира, сделаешь?

Все смеются. Даже испуганная всем и вся Фира понимает, что это баронесса «шутють», и отвечает:

– Ах, Прасковья Евстахиевна, могу только капусту. Все гуси мои с Сёмкой реквизированы, – и испуганно закрывает ладошками рот. Вот ляпнула.

– А утром, рано утром, и произошло то, чего мы боялись. И хотели, и трусили отчаянно. Неожиданно раздался крик нашего командира: «Отряд санитарный, ко мне!» Даже не крик, а рык какой-то. Привезли раненых на трёх санях. Все полузамёрзшие и, видно, здорово побитые.

Наш поручик Володя на бегу сказал: «Ночью, чего никогда не было, ночью германец ударил всеми орудиями. Это в рождественскую ночь, когда и звери не грызут друг друга. Вот ведь гады, попали в землянку, двое погибших, а шестеро – вот, привезли».

Вот вам и рождественское перемирие, с радостью, любовью, надеждой. Вот вам Святки. Когда уже нам в первой линии, то есть в окопах, выдали щи с мясом, хлеба и даже по небольшой порции белого вина.

Так началось для нас это рождественское седьмое января. Мороз, однако, был изрядный. А Серафимыч рявкал, да так, что мы все крутились, как оловянные солдатики.

– Да, – важно сказала Маша. – У меня солдат Карацупа. Он уж с собакой никого не пропустит.

– К нам подключилась госпитальная врачиха. Я её запомнила на всю жизнь, такая ну просто светлая вся. И тихо-тихо всё делает, незаметно, – а всё сделано.

Санитары тут же растопили буржуйки две. Палатка нагревается в два счёта. Серафимыч дал команду: на буржуйки кирпичи или любые камни – быстро, так вашу разэдак.

Раненых принесли. Хоть и были они укрыты одеялками, да куда – ведь мороз. И ещё пролежали в окопе, пока забрали. Двое хрипели. И убитых тоже привезли. Ах, дамы, это просто, скажу вам, смертный ужас.

И вечер. Электричество отключили: германец увидит – может просто ударить на свет.

Наш командир злой – надо работать с ранеными, а возможности – никакой. Ночь. Меня и ещё одного студента-медика оставили дежурить. Печки наши тепло давали. А как здорово придумал наш Серафимыч с камнями. Мы их, конечно, горячими разложили по лежанкам. И раненых переложили на хорошо подогретые, можно сказать, топчаны. Да одеял много – затихли солдаты.

Да Серафимыч готовил всё к завтрашнему дню. Вечером собрал нас всех: «Утром, в 06:00, – все к раненым». Ну как, дамы, рассказывать или «закрутим»?