Он замолчал, а мы онемели. И затем тихо произнёс:
– Мы остаёмся. Выполнять наш долг. Гужевой транспорт и что нужно со складов – забирайте. Прощайте, господа. Бог даст – свидимся. Только в какой жизни – не знаю.
Наш командир, он же врач-хирург, подполковник, поблагодарил коменданта:
– Всем – с транспортом – на позиции. Медработники, наденьте опознавательные знаки; сёстры, косынки с крестом и фартуки с крестом обязательно. И ещё: держаться только вместе. Кто потеряется – погибнет враз. А вы все нужны для солдат армии, что бы ни случилось. На сборы – десять минут.
Вы и не представляете, как это ужасно, горько и страшно – собирать убитых. Хоть и помогали солдаты.
Но всё когда-нибудь кончается, и вот наш отряд медленно движется к станции. Но неожиданно всё закрутилось. Как метель. Нас стали обгонять солдаты. Шли они весело. Нам кричали: «Эй, сестрички, чапайте скорея, немец скоро здесь будет! А мы фронт бросили, неча кормить буржуя».
Склады же ломились. Их уже начали грабить. Особенно усердствовали местные деревенские.
К вечеру мы остановились в деревеньке, от станции недалеко. Серафимыч распорядился посты выставить и всем спать.
Только среди ночи наш санитар тихонько начал нас будить и шептал: «Дамы, дамы, вставайте – немцы уже здесь».
* * *
– Утром мы это и увидели – немцев. Тоже, видно, окопная жизнь им не в пользу. Но вежливые. С нашим Серафимычем объяснялся офицер. Выбритый. Строговатый, но культурный.
Я переводила:
– Господин подполковник, вы, медицина, не считаетесь военнопленными. Но я прошу вас организовать лазарет для моих солдат.
Серафимыч ответил согласием, но сказал тихонько: «Немедленно собираемся – и на Москву».
Что мы и сделали. И бросили станцию, там было что-то невообразимое. А тихонько, по просёлочкам, на восток, на восток. Немцы – смешные. Прежде всего требуют бумагу: «Папир, битте, папир».
Мы с Серафимычем соорудили такую грамоту, что любо-дорого. Я вот её до сих пор храню. Зачем – не знаю.
И баронесса достала из бювара потрёпанный лист.
Но для истории он бесценен, как отметил папа девочки Маши, рассмотрев этот документ внимательно.
– На самом деле, Серафимыч на каком-то бланке германским шрифтом написал, а я подписала по-немецки, что отряд Красного Креста следует по специальному маршруту. И перечислила городки, или занятые немцем, или ещё свободные. Бумага эта работала, к нашему удивлению, безукоризненно.
«Папир, битте, папир» – и всё. В основном германец был вежлив, а уж когда я начинала говорить по-немецки, все солдаты-офицеры подтягивались, улыбались, заслышав знакомый говор из уст женщины. Тоже тосковали.
А наши санитары тут же наладили «бизнес». Сигареты. Немцы с удовольствием производили обмен – сало, хлеб, колбасы шли немцам. От них – сигареты. Конечно, крепости табачной в них никакой, но аромат да и ощущение заграничного очень нас, дур, волновали. Мы, медсёстры, практически все закурили.
Серафимыч ахнул, увидев нас с цигарками, и тут же попросил сигарету.
Так мы двигались уж непонятно куда. А по дороге – сплошное горе. Нет, деревни стояли целые. Да все твари обихоженные. Важно так выглядывали гуси. Или куры квохтали.
А вот по обочинам дороги – полный раздор и разгром. Как же всё почти молниеносно произошло. И мы, сёстры милосердия и санитары, да и наш командир, Феодосий Серафимович, были в полном отчаянии от увиденного. От брошенных пушек, перевёрнутых телег и саней, разбитых складов, которые активно опустошались крестьянами.
А с нами ещё и раненые. Всё просили: «Сестрички, токо не оставляйте нас немцу!» – и цеплялись за наши санки, волоча по снегу набухшие от крови бинты.
Вот так вот, господа хорошие, мы и приехали в Первопрестольную.
Шёл 1917 год. В Москве мы и узнали – поляки объявили независимость. Украина им вторила. И всё бежало. Хотелось кричать: «Господи, за что?»
Но нам не до крика. Мы в Сокольниках разместили раненых. А дома меня ждало неожиданное письмо. Из посёлка, что под Вязьмой, – так и было написано. Вот оно, даже при пертурбациях после 17-го года сохранилось.
«Сестре милосердия
Прасковье Троппе в собственные руки.
А пишет вам, сестрица, ваш безногий солдат 17-го полка нашей армии северного участка.
Я уж давно дома и командую курями да двумя гусями. И ещё шлёт вам поклон мама моя да сестра Нюрка. А батя где-то на извозе зарабатывает немного. Хотя мы не жалуемся, и уж вашу команду милосердную я бы накормил от души, спасибо Господу. Я уже как шесть месяцев записался в большевики. И хоть и инвалид, но меня взяли в органы охраны. Говорят, я, мол, смышлён, и мышление правильное: завод – рабочему, землю – крестьянину. Да ещё я и грамотный, вот, сам пишу вам, сестрица, этот мой посыл.
Меня даже хотят взять в Москву, мол, у них, то есть у нас, теперича кадров охранения государства не хватает, Бог даст, может, и свидимся. А напоследок хочу сказать, что забыть вас, любезная Прасковья, никак не могу. Та ночь в палатке госпитальной всё время у меня в душе, и девки нашей улки недовольные. Мол, „чё ты, можно сказать, одноногий, себе выбираешь и нам отказываешь. Может, у тебе на фронтах какая-нито немецкая краля появилася али полька. Смотри у нас!“
Ну, конечно, смеются, но вот тебя, милосердная, забыть не могу. Видно, это на меня хлороформ до сих пор действует.
Засим – до свидания, и дай вам Бог. За вас и маманя моя, и Нюрка молятся.
Хоть я и стал большевиком, но крестюсь и вас вспоминаю.
Обнимаю вас, моя милосердная.
Ваш Сергей»
Вот уж не ожидала, хотя иногда солдата Серёжу вспоминала.
Смотри-ка, не только живёт, очевидно, нормально, а не как инвалид, так ещё записался в эти самые большевики. Глядишь, ещё каким-нибудь комиссаром будет.
А мы все пока ощущали только одно – душевную смуту.
* * *
Баронесса задумалась. В каморке было тихо и как-то грустно. И девочка Маша забыла, что спинку нужно держать прямо.
А Фира и Лёля тихонько сказали «спасибо» и ушли по своим важным коммунальным делам.
Стало тихо, только Пелагея позвякивала чашками, да Маша догадалась, что нужно уходить. К своему мишке и манной каше. Иногда, правда, была гречка.
А баронесса попросила Пелагею сказать, что, мол, она устала и хочет прерваться на несколько дней.
Все поняли – Евстахиевну луче не тревожить.
Прасковья Евстахиевна закуривала свою крымскую махорочку, смотрела в окошко, которое Пелагея мыла не часто, и годы, события, беды и радости мчались одно за другим.
Иногда хотелось ей вскрикнуть: «Бог мой, что мы за народ такой!» – но молчала.
А годы мчались и мчались. Вот вернулся отряд Красного Креста в Петербург.
«Тихо, грязно, холодно. Конец февраля, самый худой перед весной месяц. Только своим домашним успела рассказать о поездке, да как фронт рухнул, и что будет – Бог весть, как всё в Питере и покатилось.
Конец февраля, вроде бы всё было тихо. Мои друзья, правда, предупреждали: „Осторожно ходи по улицам, всяко может быть. А лучше вообще не выходи“. Но не выходить не получается: в госпитале раненые и послеоперационные. Всем нужна помощь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
