Эдем - Олафсдоттир Аудур Ава

Хокун добавляет, что у них есть и переводчик (именно с ним он только что беседовал по телефону). Это шестнадцатилетний племянник одного из сантехников, он знает английский и немного исландский и прибыл в страну вместе с дядей. До этого они много где скитались, и парень выучил английский в переездах. Для начальной школы он уже слишком взрослый, так что занятия не посещает, но, по словам Хокуна, мальчишка смышленый.

— Когда ему не нужно что-то переводить для дяди, он, бывает, помогает мне в магазине по средам.

Потом Хокун меняет тему разговора и говорит, что наслышан о моей ночевке в доме на прошлой неделе. Не дожидаясь моего подтверждения, он извещает меня, что среди местных не остался незамеченным тот факт, что я приезжаю на каждый уик-энд и даже в середине недели и провожу все больше времени в угодье. Хокун также в курсе того, что я купила кирки и рабочий комбинезон в отделе хозтоваров пекарни.

— Земля слухами полнится, — добавляет он.

Я уже стою на пороге, когда он вдруг кое-что вспоминает:

— Даньель его зовут — переводчика сантехников, пишется через букву у [15].

Вечером на Ойдарстрайти, перекладывая бумаги у себя на столе, я обнаруживаю папку с надписью «Разное». Изучаю ее содержимое, и глаз цепляется за статью моего зарубежного коллеги, в которой описывается индейский язык с восемью типами интонации, считающийся одним из самых сложных в мире. Есть в файле и пожелтевшая газетная вырезка о женщинах из уезда Цзянъюн на юге Китая, которые когда-то общались между собой на нюйшу — языке, понятном только женщинам и державшемся в тайне от отцов, мужей и сыновей. В заметке говорится, что язык этот записывался стихотворными строками, по семь знаков в каждой, которые иногда напоминали афоризмы типа Когда рядом сестра, нет места отчаянию. Задерживается мое внимание и на статье под заголовком «Во всех ли языках есть понятие времени?». В качестве примеров приводятся языки индейцев амондава и камаюра в тропических лесах бразильской Амазонии. В этих языках нет слов, обозначающих время, таких как «день», «неделя», «месяц» или «год», и время не существует в связи с пространством и не воспринимается как хронологическая последовательность, где прошлое — это то, что уже за плечами. Люди, говорящие на этих языках, не ведут счет прожитых лет и не отмечают дни рождения.

Я забираюсь на стул, чтобы поставить папку на полку, и мой взгляд падает на коробку с пазлом, заваленную целой грудой научных эссе. Откапываю из-под них коробку, на крышке которой фото лунной поверхности, сделанное из космического корабля «Аполлон-11». Давным-давно папа подарил мне этот пазл на день рождения, и при переезде я забрала игру с собой. По-моему, в наборе не хватало одного элемента, но по какой-то причине выбрасывать пазл я не стала. Единственный способ выяснить, полон ли пазл, сложить его.

Это займет у меня целый вечер.

Я высыпаю кусочки пазла на кухонный стол.

Задачу осложняет то, что фотография чернобелая, и, по сути, это изображение обширного пространства, сформированного без всякой системы частицами пыли и поделенного на тысячу разрозненных фрагментов.

С окантовкой я справляюсь за час, но центральную часть решаю оставить на завтра.

То, что поливают, то растет

Переводчик сантехников приветствует меня взмахом руки, широко улыбается и говорит, что помнит меня по самолету.

— Ты имеешь в виду, мы летели одним самолетом, когда вы прибыли в Исландию?

— Да, шестнадцатого ноября. Ты сидела за нами и читала, а когда мы занимали свои места, посмотрела на нас. Еще тогда мне улыбнулась. Когда над морем самолет начало трясти, ты вцепилась в мое кресло. Я обернулся, а ты мне сказала, что бояться нечего, хотя по твоему лицу было видно, что тебе страшно.

Его дядя со своим коллегой наблюдают за нашей беседой, а потом что-то говорит парню. Я догадываюсь, что он просит его перевести.

— Он говорит, что я языковой гений, — передает мне толмач.

Дядя кивает в знак согласия.

Я разъясняю им объем работ, и, разобравшись, где проходят трубы горячей и холодной воды, они достают из машины инструменты и принимаются задело.

— Very nice [16], — изрекает дядя, увидев золотистый смеситель в ванной.

— Они говорят, что им нравятся краны в ванной и розовая плитка, — переводит парень.

Пока водопроводчики работают, я болтаю с юным полиглотом, и он рассказывает мне, что, когда они только приехали в Исландию, ветром сорвало козырек автобусной остановки в городке. Они с дядей запросили убежище, но пока не получили ответа. В Исландию они переехали, поскольку дядин коллега предложил тому работать вместе, и теперь они все живут в одном доме.

— Значит, дядя — твой опекун?

Парень кивает и, глядя в окно, поясняет, что прошел медицинский и стоматологический осмотр.

— Там выяснили, что мне шестнадцать лет, как я и говорил. — Он смахивает с глаз челку. — Я еще расту.

Интересуюсь у него, как проходит адаптация, и тут же жалею, что задала этот вопрос. Одновременно со словом «адаптация» (aðlögun) мне в голову почему-то приходит никак с ним не связанное слово aflögun — «деформация». Разница в одной букве. Парень отвечает, что раз в неделю ездит на автобусе в Рейкьявик на прием к психологу по линии Красного Креста и ему якобы диагностировали ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство.

Исследовав нижний этаж, он спрашивает, можно ли подняться на чердак. Там он долго стоит у окна и молча созерцает окрестности. Наконец он говорит, что мне повезло, потому что моря не видно.

— Мне не хочется жить у моря, — объявляет он. — Мне хочется жить в поле, как ты.

Я поясняю, что живу не в этом доме, а в Рейкьявике. Тогда он любопытствует, какая у меня работа, и я отвечаю, что преподаю лингвистику в университете. Он продолжает свои расспросы, а я даю ответы. Это подросток, который пересек волнующийся белой пеной океан и раз в неделю ездит к психологу, чтобы поговорить о том, как пережить душевные волнения. Он не хочет видеть в окно море, а хочет чувствовать себя свободным от воли волн и от криков морских птиц, что парят над водой в поисках пищи. Он не испытывает ни малейшего интереса к этому соленому пенящемуся раздолью, что простирается до самого горизонта. О чем и говорит тут же:

— Волны — это не мое.

Знали ли они, куда направляются, пролетая над океаном? (На ум приходит словосочетание «над ледяным океаном», а затем слова «вал» и «прибой».) Не одолевали ли их сомнения, когда они увидели, как из моря вырастает остров — бесформенное нагромождение черных холмов, а самолет заходит на посадку в аэропорт посреди лавовой пустоши? Промелькнула ли у них мысль, что прижиться можно везде? Сознавали ли они, что оказались в стране, входящей в тройку самых ветреных мест на планете, в городишке, где этой зимой ветром сорвало козырек единственной автобусной остановки и где окна побелели от соли? Скорее всего, они предпочли бы жить в другом месте, и мне не кажется невероятным, что где-то в глубине они понимают, что оказались здесь по ошибке и им так и хочется сказать: простите, мы попали сюда случайно — жизненные неурядицы привели нас в этот край, затерянный в суровом, северном море, мы не специально, мы не нарочно.

— Понимаю тебя, — говорю я.

Количество камней, выкопанных мною из земли при посадке березок, поражает воображение: из чердачного окна видны их груды, громоздящиеся тут и там по всему участку.

— На этом поле можно в футбол играть, — замечает мой юный гость.

Мастера зовут нас спуститься вниз и что-то говорят пареньку. Судя по тому, как дядя попеременно глядит то на меня, то на переводчика, у него есть ко мне вопрос.

— Они спрашивают, нужен ли тебе кран на улице, чтобы поливать траву? — переводит его племянник.

Уточняю, что кран на улице мне бы очень пригодился, и он передает мой ответ дяде.