Ру-бандит - Шамсон Андре

За окном разразилась буря. На мельничной запруде Перрье, которая у них прямо за хутором кузенов, ниже террасы, грохотала в шлюзах вода. Ежесекундно мы ждали, что вот-вот канал забьется и полреки, точно все горные воды в едином потоке, обрушится на запруду и смоет ее.

Наконец Ру с солдатом завели разговор. Мы-то думали, говорить будут о войне, а они вместо этого принялись обсуждать сельские работы… Солдата заботил его небольшой виноградник на краю косогора, посаженный перед войной по соседству с моим.

— Саженцы принялись быстро, — рассказывал он, — почва тут подходящая, хоть и немного песчаная. Я привез их из Везенобра; вышло больше пяти рядов.

— Лучшее вино в наших краях делают на этой горе, — отвечал Ру, — правда, оно легкое, и, чуть что, киснет, не успеешь и выпить…

— В наших деревнях такого не бывает, только в долинах. В Ниме это вино портится даже в лучших погребах… кое-что мы об этом знаем: наши кузены из Мон-Дюплана увезли с собой небольшую бутыль, да так и не выпили. Но в горах, на высоте, это вино не киснет, а даже приобретает особую добротность…

— Что верно, то верно — в Совеплане вино хранится лучше, чем в Бесседе или в Сен-Жане. Помнится, мой бедный отец привез из Бесседы бочонок забродившего вина. Все подтрунивали над ним: овчинка выделки не стоит; но полгода выдержки в нашем погребе, и дурное вино на вкус не уступало тавельскому и тем мелким сортам, что мы выращиваем недалеко от Юзеса.

Они разговаривали, словно не было войны и Ру не сбежал в горы.

Спустя некоторое время Ру встает, берет мешок, надевает его через плечо. Кузен, видя, что он хочет уйти, подходит к двери и открывает ее, чтобы узнать погоду.

В дверь врывается снег и порывистый ветер — из тех, что сбивает с ног и пригибает к земле. В это мгновение большая волна поднимается над запрудой и выплескивается, вихрем закручиваясь у низкой ограды террасы. Кузен закрывает дверь и говорит Ру: «Куда ты в такую метель? Снимай мешок и оставайся с нами».

Но тот, ничего не желая слушать, стал прощаться. Мы все предлагали ему остаться, а он отвечал, что ему надо возвращаться в горы, он и так пробыл с нами слишком долго.

— У каждого своя участь: моя — зимовать на Люзетт…

Мы не смогли остановить Ру, и он ушел в бурю — по тропинке, ведущей к Роклонгу, вдоль реки; ту ночь, как и прочие, он провел в одной из пещер на горе Люзетт, где лучшее, что у него было — подстилка из елового лапника…

В ту зиму, столь же скверную, как и прежние, я больше его не видел… В наших горах, если уж зима — то зима; она кончается, и вослед больше нам нечего сказать о скверных трех-четырех снежных месяцах. Настоящие перемены, ежегодные отличия приходятся на весну… А весна в том году выдалась ясная, как в долине: она не задержалась в Руэрге, и у нас совсем не было поздних заморозков. Вмиг снега сошли, дороги просохли, деревья покрылись цветами. Погода установилась летняя, но не сухая. Повсюду — в лугах, садах и предгорьях-снега сошли, дороги просохли, деревья покрылись цветами. Погода установилась летняя, но не сухая. Повсюду — в лугах, садах и предгорьях — струились живые вешние воды, по силе превосходящие все другие… ясные благотворные воды с запахом снега и солнца.

Весной Ру все чаще появлялся у хуторов и деревень. В горах потеплело, но он как будто не хотел оставаться там. Он тянулся к людям, а жандармы принялись выслеживать его с еще большим усердием. По хорошей погоде их облавы участились: сегодня они в Бесседе, завтра — на перевале Музуль, послезавтра — у Совеплана. Должно быть, получили новые приказы из города или, может, разозлились, почувствовав расположение местных к Бандиту. Несколько месяцев Ру приходилось скрываться в лесу за горой Люзетт. Подойти к деревням он мог только ночью, и ни одна собака не лаяла на него, словно на каждом хуторе, в каждой овчарне он был своим.

— Сущая правда, — подхватил старший бесседец, — обе наши собаки, хоть и злее всех собак в долине вместе взятых, ни разу не шелохнулись, когда Ру проходил мимо дома. А ведь обычно собаки, вроде наших, чуть какая опасность, чуть что не так — сразу брешут. Они чуют все странное и неладное, что творится в долине или в горах. Однажды вечером, после грозы, у нас на хуторе, в расселине, где отродясь не было воды, начал бить водопад, несколько часов он размывал виноградные террасы, и собаки без конца выли…

— Это доказывает, что Ру ничего дурного в горах не делал, он был такой же частью природы, как чистый неиссякаемый родник…

В ту пору, совершая свои ночные прогулки, Ру встречал знакомых горцев, которые поздно возвращались из города домой; он перекидывался с ними словом и помогал нести сумки. Происходило это всегда ближе к полуночи: иногда вечерами жандармы ходили по деревням, и Ру не показывался из леса раньше десяти часов.

Если зимой жандармы не поднимались в горы, и он беспрепятственно ходил кормиться на хутора, то теперь добирался сюда слишком поздно: все двери были заперты — хуторяне давно уже спали. Поэтому, чтобы Ру не умер с голода, частенько вечером на хуторах Роклонга и позади Ле Па, у перевала Музуль, женщины оставляли еды на низкой каменной ограде террасы. Он спускался с гор поздней ночью и, проходя мимо, забирал оставленные хлеб и сыр. Мало-помалу для горных жителей это стало привычкой, почти суеверием; многие женщины не ложились спать, не сыпали в очаг золу, даже не складывали посуду и не прибирались в комнате, пока не приготовят паек для Ру: в глубине души они верили, что это принесет им счастье.

Старший бесседец ерзает, раскачивается на стуле из стороны в сторону, потом, словно пытаясь усидеть на месте, резко наклоняется вперед, упирается локтями в колени, от волнения вытягивается и сцепляет ладони, страстно увлеченный разговором. Вместе с другими горцами, он горячо следит за рассказом Финиельса, но не может молчать, желая тоже участвовать в нем, и эта горячность, что заставляет его во время охоты оставаться в горах до последнего, похоже, опять распаляет его и побуждает подчеркивать все сколь-нибудь важные места и подкреплять своим свидетельством все факты, в которых можно было бы усомниться.

— Так и было, — говорит он, — уж знаю, ведь я находился здесь в последний год войны, мне орудийный осколок попал в ногу. В Бори всегда оставляли за дверью еду для Ру, на самом высоком камне на ограде, чтобы звери не съели, и в одной и той же миске, «в миске для Ру» — как говорила моя тетка. И даже после войны, когда Ру уже давно сидел в тюрьме, некоторые хозяйки каждый вечер выносили паек, настолько это вошло в их привычку и доставляло им радость.

— Однако в этот раз, — продолжает Финиельс, — по примеру прежних лет, жандармы опять утомились от поисков. Они реже поднимались в горы — то ли отчаялись, то ли потеряли интерес к Ру. Он же, улучив время, спускался; а однажды на исходе лета, зная, что жандармы дежурят по другую сторону долины, у большой реки, он решился дойти до наших деревень днем. Он останавливался поговорить с людьми, работавшими на виноградниках, и часто даже помогал им.

— Да-да, — говорит парень из Бесседы, — он нам тоже помог с урожаем, и через несколько дней его схватили жандармы… В Бесседе виноград собирают не загодя, а в конце сентября, когда погода уже портится. На равнине уборка приятнее, у нас же поначалу светит солнце, а заканчивается все дождем и туманом. И только виноград поспевает, мы спешим что есть мочи; но в том году нам не хватало рук, нас было всего четверо: отец, две сестры, да я, колченогий, проку от меня — только везти тележку. Отец и старшая сестра носили корзины, и лишь младшая срезала грозди… Утром в день уборки, мы идем на виноградник и видим: туман накрыл Кап-де-Кот и пеленой затянул долину Каль — приближалось ненастье…

Сын Финиельса считает своим долгом вставить местную примету горцев, в которой заключена суть погодного явления. Каждой перемене на небе есть тут своя примета, и все они составляют что-то вроде зарифмованной розы ветров:

— Кап-де-Кот надевает шляпу — пастух, доставай пальто из шкапу.