Эдем - Олафсдоттир Аудур Ава

Папа несколько раз возвращался к своей последней поездке на автомобиле с мамой и пересказывал мне ее в разных вариантах: то они ехали в театр, а то на ужин к Бетти, мама была то в шубе, а то в фиолетовом шерстяном пальто с поясом. Беседа с мамой, которая сидит на переднем сиденье, всякий раз предстает в новом свете, поскольку папе вспоминаются подробности, которые встраиваются в общую канву: то он ранее что-то упустил, а то увидел случившееся под другим углом. В его памяти вновь и вновь встают последние десять минут маминой жизни в синем «мерседесе», когда ни она, ни папа не подозревали, что эти десять минут последние; когда они свернули на Миклабройт, минут оставалось уже семь, а потом три. И когда папа прокручивает в памяти ту последнюю поездку, он пытается растянуть во времени последние мгновения, что остаются маме, отложить роковой миг, избежать неминуемого. Проявляются новые детали, и возникают другие ракурсы: папа наблюдает машину снаружи, глядя на маму через лобовое стекло, как кинооператор, что снимает фильм; в следующий момент он с водительского сиденья созерцает ее левую щеку и замечает, что мама светится от радости; потом фокусирует внимание на маминых украшениях — якобы тогда у нее на пальце было как помолвочное, так и обручальное кольцо, что необычно, подчеркивает он, поскольку перед выходом на сцену, а иногда и на все время репетиций мама снимала обручальное кольцо, на что папа обижался. Но вот в тот вечер, по его утверждению, надела оба кольца и серьги из белого жемчуга, которые папа подарил ей на Рождество. Это оказались последние десять минут маминой жизни, но ни она, ни папа того знать не могли. Все, что мама делала в тот день, происходило в последний раз, о чем они не знали; накануне она вышла на сцену в последний раз и удалила с лица грим в последний раз, сама того не ведая.

— Она была радостной, — повторяет папа, — а потом вдруг умолкла — просто замолчала, и только ее голова немного свесилась. Я дотронулся до нее и сказал: «Стелла, все хорошо?» Сразу остановил машину и снова окликнул ее: «Стелла!» Попытался ее растормошить… Но она уже ушла.

— Знаю, папочка, — говорю я тогда.

— Я вызвал скорую помощь — врачи старались ее реанимировать. Они перенесли ее в машину неотложки, сняли с нее пальто и попытались привести в чувство.

Постепенно его рассказ становится все бессвязнее.

— Я им мешал, — говорит он, расстроенный тем, что его попросили отойти в сторону. Это была больше не его Стелла, она принадлежала этим незнакомым людям, которые выполняли свою работу. — Они увезли ее и оставили меня там одного, — поясняет папа.

Я уже знаю, что он скажет дальше.

— Величайшая актриса Исландии не хотела бы ни от кого зависеть. Моя Стелла точно не хотела бы.

— Я знаю, папа, — повторяю я. — Мама не хотела бы ни от кого зависеть.

Все пересказы маминого ухода заканчиваются одинаково.

— Она выбрала себе эпитафию — строчку из стихотворения: Если умруя — оставьте балкон открытым.

— Да, это Лорка, — киваю я.

Тут наступает черед финальной сцены.

— Когда я в одиночестве вернулся домой, дверь на балкон была открытой. Стоял первый день лета [19], все запорошило снегом — даже на полу в столовой лежал снег. Возле маминого стула был белый налет.

(На самом деле первый день лета уже прошел, поскольку было двадцать девятое апреля, правда, метель разыгралась сильная.)

Недавно совокупная картина пополнилась одной подробностью:

— Горшки с цветами на балконе были засыпаны снегом, но на следующее утро я заметил, как из-под снега выгладывает фиолетовый крокус. Он был такого же цвета, что и мамино пальто в тот последний вечер.

Папа ездит на электромобиле, и ни садиться за руль синего «мерседеса», ни продавать его он не хочет, так что тот уже шесть лет мертвым грузом стоит в гараже. По словам папы, если он простоит там еще пять лет, то его можно будет зарегистрировать в качестве ретромобиля.

~

Небо ступило на землю

Засушливый период закончился, неделю стоял туман.

Небо ступило на землю, и контейнер с коробками книг, оставшийся у дома, окутан дымкой. Воспользовавшись паузой от работы на открытом воздухе, я раскладываю книги в три стопки: оставить, подарить и выбросить.

Доведется ли мне скучать по книге об историческом синтаксисе, которую я заказала за границей по отличной цене, когда училась в аспирантуре? Я беру книгу в руки. Захочется ли мне когда-нибудь снова перелистать ее? Стану ли я безуспешно ее искать на книжной полке? Есть ли в ней что-то такое, чего мне будет недоставать? И вообще, что бы я сохранила, если бы мне позволялось оставить только одну-единственную коробку из всех тех, что скопились за всю мою жизнь? Допустим, в случае, когда мне пришлось бы внезапно покинуть свой дом? Будь у меня на сборы четверть часа, я бы, вероятно, не смогла мыслить логически и схватила бы первое, что попалось под руку: видимо, взяла бы наполовину пустую упаковку печенья, раз уж она лежит на столе, а будь у меня маленький ребенок, прихватила бы памперсы и бутылочку с соской и не задумываясь сунула бы в чемодан потрепанного плюшевого кролика, потому что малыш засыпает только с ним в обнимку. Из кухни я бы прихватила только сухое молоко, а если бы стояла зима, одела бы ребенка в утепленный комбинезончик и шапочку бы не забыла. В последнюю секунду схватила бы с его кроватки подушку с жирафами и запихнула бы ее в сумку. Потом забежала бы обратно в дом за мобильником, но забыла бы зарядное устройство. Больше бы я ничего не взяла и покинула бы дом в трениках и видавшей виды футболке, которую надела с утра, поскольку собиралась провести день дома с малышом. Только наскоро накинула бы куртку и прихватила бы варежки ребенка, но не свои.

Я кладу книгу в коробку, которую помечаю: подарить. Туда же отправляются издания по психологии речи и когнитивной лингвистике, о физических свойствах звуков и влиянии социума на язык, о языковом строе и функциональности, о морфологии и анализе речи, а также о компьютерной лингвистике.

Тут я вспоминаю, что в одной из коробок должна быть антикварная Библия моей прабабушки, которая работала секретарем в компании морских перевозок «Эймскип». Библия досталась ей по наследству от ее матери. Ну и поскольку одна мысль тянет за собой другую, ко мне приходит смутное воспоминание, что когда-то я писала статью о том, как в старых переводах Библии на исландский передавались названия экзотических фруктов и растений, что на нашем острове не растут. Я пытаюсь вспомнить, фигурировали ли в прабабушкиной Библии финики, и трачу вечер на то, чтобы отыскать статью. Если память меня не подводит, в исландском переводе Второй книги Самуила [20] царь Давид и его окружение ели не пирог с финиками и пирог с изюмом, как в оригинале, а мясо, которое заливали вином, как того требовали королевские обычаи в древних сагах. Также я обнаружила, что долгое время проблему для переводчиков представлял лук и что не существовало ни слова «лук-порей», ни «чеснок», так что эти наименования были просто-напросто опущены в переводе. А одно и то же слово — apaldur — использовалось для обозначения и яблони, и всех остальных фруктовых деревьев.

Груды журналов и папок, содержащих статьи и доклады, занимавших целые полки на Ойдарстрайти, отправляются в контейнер для макулатуры. А как мне поступить с кучей визиток, что я так и не успела раздать? Их напечатали по двести штук на каждого преподавателя на факультете, но, помнится, мне пригодились из них только две-три на конференциях по вымирающим языкам.