Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан

— С каких это пор ты стал продюсером?! — зашелся он в крике. — «Само задание звучит как невыполнимая миссия»! Когда ты уже поймешь, как устроено телевидение? Музыкальные программы покупают продюсерские агентства! Выпускать энка-певцов, на которых мы годами делали шоу, — наша базовая обязанность!

В комнате повисла тишина. Руки у всей команды замерли в воздухе, как будто мы вдруг оказались в кадре театральной постановки. Все смотрели на нас. Крупный Мори, обычно невозмутимый и неторопливый, встал с места.

— Нагасава-сан… что случилось? — тихо спросил он, стараясь помочь.

Но на его попытку вмешаться и разрядить обстановку Нагасава выкрикнул, почти захлебнувшись эмоциями:

— Да этот парень ничему не учится! — Он ткнул в меня пальцем, словно обвинитель на суде. — Наша работа — ломать голову над любым безумием, которое нам заказывают! Тебе ведь платят за работу, да?

— Да, — прошептал я едва слышно.

— И откуда эти деньги, по-твоему, а?!

— От вас… то есть от телекомпании…

— Неверный ответ! Телекомпании содержат спонсоры! А спонсоров содержат простые зрители! Все те, кто по всей Японии с нетерпением ждет у своих телеэкранов наши передачи! Я всю жизнь положил на то, чтобы делать программы для них! — голос его срывался, слова перемежались с всхлипами.

Перед нами стоял человек, чьи гордость и страсть оказались сильнее любого профессионализма и выдержки. Нагасава все не унимался, видимо, не имея сил сдержаться:

— И я все продолжал! Стиснув зубы, я генерировал новые идеи. А ты смеешь мне, своему начальнику, говорить про какую-то «невыполнимую миссию»?! Ты хоть понимаешь, что и кому ты говоришь?!

Я молча кивнул. Что я еще мог ответить? Оправдаться? Извиниться?

— Вообще-то, тебе все равно неинтересна наша работа, да? Ты ведь, помнится, дорамами заниматься хотел? Тогда иди к наставнику в эту индустрию! Наше агентство держится на развлекательных шоу!

Мори-сан медленно подбирал с пола рассыпавшиеся ручки и карандаши. На миг наши взгляды пересеклись: он стоял слегка опустив голову, а в его глазах ясно читалось: «Быстрее убирайся отсюда».

— Я прошу прощения, — я поклонился и отошел от начальника.

— Сделай эти пятьсот вопросов! Ровно пятьсот, ясно тебе?! — кричал он мне вдогонку, когда я спешно уходил.

Если уж предстояло скупить столько сборников экзаменационных заданий, то лучше всего было отправиться в большой книжный магазин в Синдзюку. С криком Нагасавы, все еще звенящим в ушах, я брел вдоль железнодорожных путей от станции «Ёёги».

Я и без того был завален работой, а теперь еще и эти пятьсот вопросов, из-за которых я чувствовал себя загнанным в угол. Судя по тону наставника, к весне меня вполне могли уволить. Тогда придется снова перебиваться случайными подработками — то учителем на курсах, то барменом.

И все же мне казалось, что сам мир не так уж жесток. В утешение над головой раскинулось бездонное небо — холодное, ясное, прозрачное. Настоящее зимнее токийское небо, бесконечно высокое и чистое. Его лазурь напомнила мне цвет синей ручки, которую недавно подарила Юмэ.

Что же я напишу этой ручкой?

Одна лишь эта мысль согревала мое сердце слабым светом. Это было единственным, что прибавляло мне уверенности и помогало держаться. Пусть благодаря вопросам, которые нужно придумать, Новый год я мог встретить в полуобморочном состоянии, зато потом я наконец-то использую ручку, чтобы писать что хочу. Чернила тоже будут синими. Мне казалось, что если вывести на белых листах строки из синих знаков, то путь передо мной постепенно станет яснее.

И еще кое-что я вспомнил: то самое утреннее пробуждение. Мне снился сон.

Я шел по узкому переулку в Синдзюку. Мой взгляд был устремлен вниз, к самой поверхности дороги. Сквозь потрескавшийся асфальт пробивалась тонкая травинка, и я ясно ощущал ее свежий запах. Рядом рос одинокий одуванчик, его мелкие желтые лепестки сияли, словно кусочек солнца. И его запах я тоже очень ясно ощущал.

Люди, сновавшие туда-сюда, казались огромными великанами. Мне приходилось смотреть на всех них снизу вверх. Но еще выше человеческих голов летали птицы, порхали бабочки. И эти птицы и бабочки бросали на меня большие тени, которые скользили по мостовой, пробегали по стенам. Одна из теней прошла сквозь мое тело.

Когда солнце скрылось за крышами и город окутала тьма, в узком пространстве между стенами зданий зажглись первые звезды. Одна, другая, третья… Я долго смотрел на них, и вдруг одна звезда прочертила по небу косую линию. На миг остался светящийся след, похожий на тонкую ленту. Я протянул руку и словно поймал его. Этот мир полон шепота…

Так что же пытаются сказать мне эти шепоты?

Как только эта мысль возникла в голове, я проснулся.

Во сне я не был человеком. Я был котом Коко, героем стихотворения Юмэ. Я шел по переулку и смотрел на мир его глазами — острыми, внимательными, пытаясь схватить самую суть бытия.

Идя уже в реальности по направлению к Синдзюку, я снова — почти по-кошачьи — поднял взгляд к небу. Я шел по невидимым переулкам. У входа в этот переулок еще звенел крик Нагасавы-сана, а у выхода меня ждала синяя перьевая ручка. Шаг за шагом я двигался вперед, отыскивая нужные слова.

В большом книжном магазине Синдзюку я купил три сборника экзаменационных вопросов для средней и старшей школы. Нагасава-сан велел скупить все что есть, и мне, наверное, стоило проявить больше жадности и щедрости, но желания не было. Листая страницы, я ясно понимал, что это не та сфера, которая способна меня по-настоящему увлечь.

После покупки сборников я зашел в отдел канцтоваров и взял картридж с чернилами для перьевой ручки. Цвет — темно-синий. Немного подумав, я направился туда, куда звала душа: в отдел с вывеской «Поэзия. Танка. Хайку» [59]. Мне очень захотелось взглянуть, какие сборники стихов здесь представлены.

Сначала в руки попал литературный журнал поэзии. Я прочел несколько страниц: там были произведения неизвестных мне авторов. Одни казались понятными, но выражения вроде «Я, стоя на руках, с полным ртом железных опилок, подбираю лесть для сотни лошадей, носящихся по твоему телу» или «Все-синее-синее-синее твоя башка тра-ля-ля цвета тра-ля-ля…» ошеломляли меня. Это было интересно, но ухватить внутренний смысл не получалось. Я подумал о том, как тяжело должно быть редакторам, которые день за днем вынуждены читать такие тексты.

Все же я решил обратиться к поэтам, чьи имена звучали знакомо, и потянулся к книге Миядзавы Кэндзи [60] «Весна и Асура». Его «Ночь в поезде на Млечном Пути» я читал еще в старшей школе и был глубоко тронут; нравились и сказки — «Ресторан с большим количеством заказов», «Жизнь Гусуко Будури». В учебнике японского языка для старших классов мне встречалось стихотворение «Утро прощания».

Я ясно помню, как учитель, написав на доске «Синдзюку. Золотая улица», сказал: «Я думаю, что Кэндзи написал это стихотворение, чтобы увековечить горечь утраты своей любимой сестры. Поэтому оно такое яркое и пронзительное».

Это стихотворение я мог понять. Однако почему-то, когда наконец взялся читать, «Весна и Асура» оказалось удивительно сложным для понимания! Что было понятно, то было понятно, а что нет — про это я, кроме как «ничего не понимаю», и сказать не мог. Все сказки усваивались легко, словно свежая вода, текущая по широкому руслу, а эти стихи были до того трудны, что не верилось, что их написал один автор. То и дело, без какого-либо предупреждения, среди строк возникали непонятные химические термины и названия минералов. Задумывался ли автор о чувствах читателя? Или понимание читателя его совершенно не волновало?

Слегка недоуменно покосившись на полку, я вытащил следом сборник Хагивары Сакутаро [61]. Прочитав несколько страниц, я ощутил странную неприязнь, будто в горле застряла кость от сардины. Сборник «Кошка» был занятным, в нем сквозила особая нервная мелодия, но я бы не стал читать дальше — всюду в стихах чувствовалась какая-то неясная мне дистанция. И дистанция эта была просто огромной, как бездонная пропасть. Возможно, эта неловкость возникла именно из-за того, что я читал стоя, прямо в книжном магазине, среди шороха страниц и чужих шагов. Я предположил, что, быть может, Хагивара Сакутаро из тех поэтов, что открываются не сразу, а только когда унесешь их сборник к себе домой и позволишь словам медленно впитываться в тишину.