Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан

Гнездо. Это было в старые времена. Не уверен, что сейчас так же.

Карликовая курочка. Но в конечном счете вся эта грязноватая аура там в какой-то степени сохранилась, кхо-кхо-кхо. Этот район продолжает существовать, так и не избавившись от своего затхлого запаха! Так что расчистка этой территории в некотором смысле даже праведное деяние, кхо-кхо! Конечно, без инспекции почвы нельзя сказать наверняка, но с такой площадью и пятидесятиэтажный небоскреб становится не просто мечтой, а возможной реальностью!

Собакообразный прыгун. Уки-ки-и! (Довольно потирает руки.) Пусть в этом здании разместится, скажем, публичная библиотека или что-то в этом роде. Тогда ею смогут пользоваться десятки тысяч жителей города ежедневно! Вот так и родится новая достопримечательность Токио, ки-ки-и!

Я. Простите… А пятидесятиэтажное здание… разве оно ценнее, чем сама Золотая улица?

Да! Черт, я это сделал.

Не встревать в разговоры других посетителей — неписаный закон любого питейного заведения. Если беседа веселая, значит, к ней можно присоединиться, но если назревает нечто, отдающее ссорой, то лучше молча пролить на это вино и сделать вид, что ничего не услышал. Это универсальное правило для всех баров на Востоке и на Западе.

Я прекрасно это понимал, но слова сорвались с губ сами собой. Мне претили их доводы, с такой легкостью перечеркивающие все значение Золотой улицы. Уж больно предвзято они смотрели на этот район — словно на ненужный мусор. Я даже готов был бить себя в грудь, приказывая немедленно остановиться, но не мог заставить себя замолчать. Будто во мне что-то прорвалось. Что-то такое, что удержать уже было невозможно.

Я. Высоких зданий и без того довольно много. Но Золотая улица — своего рода сгусток послевоенной культуры. Если он исчезнет, то возродить его уже будет невозможно!

Карликовая курочка. Чего-о? (Вскакивает, растопырив руки, как крылья.) Может, я грубо выражаюсь, но, по-вашему, послевоенная культура — это вот это вот? Зазывалы — ночные бабочки, которые хватают за рукав? Это дрожь, что пробирает, пока пьешь, боясь, что тебя обдерут как липку, — это и есть послевоенная культура, кхо-кхо-кхо? (Расправляет крылья, словно угрожая.)

Гнездо. Ну, вообще-то, там тусуется много людей искусства: кинорежиссеры, писатели… Так что слова этого молодого человека не совсем правдивы.

Собакообразный прыгун. Уки-и! (Пристально глядит на меня, прищурившись.) Ваши чувства мне совсем непонятны, у-ки-ки! Но вам (смотрит мне прямо в глаза) лучше не думать, что все остальные разделяют ваше мнение. Подумайте, сколько людей смогут воспользоваться небоскребом, если его там построят! Если ваш разум еще молод и гибок, вам стоит над этим поразмыслить, уки-ки-ки!

Я. То, что пользуется спросом у многих, — это добро, а увлечения меньшинства — зло, выходит?

Черная свинья. Бу-у. Да что ты несешь, бу-у? (Поднимается с табурета, сопя и нависая.) Эй, а этот парень кто вообще такой, бу-у? Тебя это вообще не касается, бу-у!

Гнездо. Ну-ну, полегче, полегче… (Похлопывает Черную свинью по спине, стараясь усадить.) Все-таки мы здесь выпиваем. Давайте жить дружно. Юмэ-тян, скажи ему, чтобы не встревал не в свое дело. Прости уж его.

Я молча и резко встаю и отодвигаю табурет так, что он скрипит по полу.

Черная свинья. Ну что, бу-у? Нарываешься?

Я. Нет, я не… (Бросаю взгляд на Юмэ, затем резко выдыхаю.) Прошу прощения, можно счет, пожалуйста?

В этот момент вдруг поднимается Режиссер. Его голос звучит громче, чем надо, и будто рассекает шум бара.

Режиссер. Яма-тян прав! Гони их к черту! Эти типы мыслят только денежными категориями, они и понятия не имеют, что такое культура!

Собакообразный прыгун. У-ки-ки? (Удивленно вытягивает шею, словно обезьяна, которой только что показали фокус.)

Рядом с Режиссером медленно поднимается Хаганэ-сан. Он не говорит ни слова, но его молчаливое присутствие похоже на грохот барабана. Хаганэ-сан принимает позу бодибилдера, демонстративно напрягая свои мощные бицепсы, и мышцы у него переливаются под светом лампочек над барной стойкой.

Черная свинья. Да что это за заведение такое, бу-у?! (Оглядывается, будто ищет поддержки у своих товарищей.)

Юмэ-тян. Прекратите, пожалуйста!

Голос ее был громким, неожиданно резким. Хмель разом выветрился из головы, и я словно вернулся в трезвую, тяжелую реальность. Теперь я пишу уже в своей обычной манере. Юмэ с окаменелым взглядом смотрела то на Гнездо, то на меня. Ее левый глаз дергался. Это была нервная дрожь, выдававшая с головой все то напряжение, которое звенело внутри ее хрупкого тела. Троица в костюмах переглянулась, пробормотав: «Уходим, что ли?..»

И я вдруг отчетливо понял, что опять облажался. Не знаю, что означало это «опять», но чувство вроде дежавю собственных провалов было неотъемлемой частью меня. Будучи нерешительным по натуре — или, может, именно поэтому, — я вечно рушил все вокруг себя необдуманными, импульсивными поступками и словами. От пустяков, вроде выбора между солью и соусом для якитори, до чего-то несоизмеримо большего. Например, всей моей жизни.

И все же мощь ее левого глаза, лишенного теперь даже тени улыбки, оказалась поистине разрушительной. Я почувствовал себя так, словно на меня обрушили три ведра ледяной воды. Поспешив расплатиться с Юмэ, которая молча, с неподвижным лицом принесла счет, я тихо пробормотал:

— Прости.

Она ничего не ответила. Получив сдачу, я прошел позади посетителей, заставив всех, включая троицу в костюмах, инстинктивно выпрямиться [66]. Уже положив руку на стеклянную дверь, я вспомнил о двух сборниках стихов, так и не подаренных Юмэ. Но тут же подумал: на сегодня достаточно представлений. Пожалуй, лучше бы я вообще сюда не приходил.

Выйдя из «Каринки», я наткнулся взглядом на руины заброшенного отеля для свиданий. И воспоминания о прошлой ночи вспыхнули, оживая в деталях: как мы сидели рядом друг с другом, глядя сверху на огни Золотой улицы; как вокруг вертелись бездомные коты; как ярко сияла синева подаренной мне ручки. Ее слова о том, что говорить нужно не с толпой, а с кем-то одним, теперь казались мне очень далекими и пустыми.

Вернувшись в квартиру, я увидел на столе ту самую синюю ручку. Я убрал ее в ящик, разложил перед собой сборник задач для поступления в старшую школу. Листая страницы, я наткнулся на задачу из вступительных экзаменов по естествознанию. Задача была о сезонных маршрутах тайфунов. В ней говорилось, что летние и осенние тайфуны движутся по-разному, и требовалось выбрать «вероятный с точки зрения тенденции» маршрут из пяти изображенных на карте вариантов.

Я задумался. Разве не в непредсказуемости сама сущность тайфуна? Раз в год непременно появляется какой-нибудь заблудившийся, сбившийся с привычной тропы циклон. И пускай можно вывести усредненный маршрут, каждый отдельный тайфун движется по-своему: в зависимости от струйных течений и распределения давления именно в тот миг. Потому-то и используется формулировка «вероятный с точки зрения тенденции маршрут». Но и здесь я ясно ощутил, что теория усреднения для большинства неизбежно игнорирует каждую отдельную, неповторимую бурю.

Тогда мне в голову пришла мысль: а что, если составить задачу на основе реального маршрута одного мощного тайфуна, уже обрушившегося на архипелаг? Тогда не будет ни усреднения, ни тенденций — только чистый факт, превращенный в вопрос. Но тут я снова осознал, что за каждым тайфуном стояли не только природные силы, но и жертвы, и разрушенные дома, и судьбы людей. Наверняка где-то до сих пор живут те, кто мысленно возвращается к тому дню, говоря: «Если бы этот тайфун не обрушился на нас…» Что почувствует такой человек, случайно наткнувшись на передачу в прайм-тайм? Очевидно, это не тема для развлечений.