Все ангелы живут здесь (сборник) - Малкин Анатолий

Петрофф — такой была фамилия друга, которая Симе казалась русской, но тот почему-то этого стеснялся и твердил, что род его происходит из остзейских немцев, — стоял у входной двери в одних белых шелковых трусах и вглядывался в дверной глазок.

— Кто там, Элтон?

— Какая-то мокрая курица.

— Женщина?

— Скорее девушка.

— Ты хочешь ей открыть?

— А что, нельзя?

— Не люблю я незваных гостей.

— Она не гость. По-моему, ей нужна помощь.

— У меня недоброе предчувствие.

— Глупости. Мы что, оставим ее под дождем?

— Но почему именно нам так везет?

— Что, рядом есть еще кто-то?

Сима вспомнил, что до ближайшего дома будет с полкилометра, и замолчал. Звякнул засов, скрипнул в замке ключ, захрипели ржавые петли, дверь распахнулась, и из стены дождя на пороге появилась худенькая девушка. Казалось, что единственной одеждой ей служили длинные, свисавшие почти до колен белокурые волосы, потому что тонкое ее платье насквозь промокло и сделалось совершенно прозрачным.

— Как это все ужасно выглядит.

— Сима, уймись.

— Ты бы лучше штаны надел, учитель.

Элтон покраснел, схватил пальто из гардероба и быстро прикрылся. Симе уже тогда не понравилась его странная суетливость.

— Как вас зовут, дитя? — не унимался Элтон.

Симе показалось глупым знакомиться, пока у девушки зуб на зуб не попадал от холода и она стояла в луже воды, ручьями стекавшей с волос.

— Может быть, ты дверь вначале закроешь?

Элтон раздраженно зыркнул на Симу, но подчинился. Сима накинул на плечи девушки клетчатый плед, в который Элтон любил кутаться перед выходом на улицу, и с удовлетворением отметил, как у того от злости дернулась щека.

— Сначала, милая, в ванную быстро. Там на вешалке найдете халат — такой, плюшевый.

Халат был тоже, конечно, Элтона, и тот просто опешил от подобного самоуправства. Гостья сбросила размокшие туфельки и, шлепая ногами по деревянному темному полу, пошла к двери ванной комнаты, оставляя за собой мокрые кляксы следов.

— Все-таки как же вас звать прикажите? — окликнул ее Элтон.

— Лиза, то есть Элиза, конечно. — Девушка остановилась, словно ждала этого вопроса.

— Очень мило. Уж не Дулитл случайно? — язвительно спросил Сима.

— Нет, Тедди.

— Как жаль, что мы не медведи.

— Вы — веселый, — улыбнулась девушка.

— Только рано утром. Я Сима, то есть Серафим, конечно. А этот красавец — Джон, хотя он очень любит, когда его зовут Элтон.

— Элтон Джон? Тот самый? Который сэр? Знаете, а в очках вы были бы больше на себя похожи.

Было непонятно, то ли она так шутит, то ли говорит серьезно.

Элтон, который уже побагровел до цвета спелого помидора, наконец не выдержал и рявкнул:

— Брысь! Обе! То есть оба! Немедленно!

Девушка сразу же исчезла за дверью ванной, а Сима взлетел на второй этаж. Элтон за ним не успел и зло пнул ногой запертую дверь в спальню.

— Совсем от рук отбился. Я тебе язык-то укорочу.

— Очень много стал себе позволять, старый крокодил.

— Тощая селедка.

— Не ломай замок.

— Мне очки нужны.

— Ты и вправду думаешь, что похож на него?

— Дурак ты, Сима.

— Очки на диване.

— Ну и черт с тобой.

— С тобой, чертовка.

— Ты что, ревнуешь, что ли?

Сима не ответил.

— Ладно, — примирительно проворчал Элтон. — Кофе будешь?

— Это ты так извиняешься?

— Вот заноза.

После того как под тяжелыми шагами Элтона — он всегда топал, как слон, — недовольно проскрипели половицы, а затем и ступеньки лестницы, стало слышно раздававшееся снизу пение. Лиза отогрелась и как ни в чем не бывало радовалась теплу. Необычные для дома, привыкшего к мужским голосам, звуки беспечно обживали чужое пространство. На кухне они смешались с шипением желтого немецкого масла на сковороде, которое колдовским образом соединяло бекон и яйца в живописное полотно яичницы. Потом к ним присоединился хрустящий бас кофемолки, извлекающей из коричневых колумбийских зерен горьковатый, возбуждающий ноздри запах, а затем и перезвон тостера, вытолкнувшего из своей раскаленной утробы подрумяненные ломти хлеба.

Этот апрельский день, начавшийся так необычно, был к тому же еще и весьма знаменательным, каким бывает первый день после пасхальной ночи. С разных сторон — из-за поворота дороги, ведущей в утыканный католическими и протестантскими храмами Оберштадт, из-за реки, где виднелся крест православной церкви, высящийся над крышами домов молокан, и дальше, поверх небольшой горы, за которой построили свой поселок армяне, бежавшие от какого-то очередного преследования, — отовсюду доносились звуки звонивших на разный манер праздничных колоколов. И только в доме евреев-ортодоксов, одиноко торчащем внизу в долине, было в этот день все как обычно. Евреи, понятное дело, жили по другому летоисчислению, в каком-то своем шеститысячном году, и варварскими обычаями высокомерно брезговали, опасаясь испортить свою истинную веру. А вот почему ни Сима, ни Элтон не хотели исповедаться в какой-нибудь ближайшей кирхе, этот факт они никогда не обсуждали. Хотя, возможно, в глубине души они наверняка общались со Всевышним, тем не менее друг перед другом старались почему-то выглядеть надменными атеистами, считающими, что все повороты судьбы, все ее радости и огорчения зависят только от них самих.

Но сегодня за их столом оказалась сверкающая чистотой и свежестью Лиза, которая очень хотела настоящего праздника.

— Сима, вы знаете какую-нибудь молитву?

— Что? Зачем это вам?

— Мама за праздничным столом всегда молилась.

— Я не ваша мама. Мы будем сегодня завтракать?

— Я вас обидела?

— Вы?

— В самом деле, Сима, — сказал Элтон, — ты мог бы быть и повежливее с ребенком.

Сима с неподдельным интересом взглянул на своего друга:

— Ты это серьезно?

— К вашему сведению, Элтон, — я не ребенок. Мне уже почти восемнадцать.

— Хорошо, что сказали, выглядите вы гораздо старше, — никак не мог остановиться Сима.

— Вот и неправда. И чего вы сердитесь?

Элтон нервно откашлялся и буркнул, сердито наморщив густые кустистые брови:

— По-моему, я припомнил «Отче Наш».

— Какие таланты у нас, оказывается, пропадали.

— Ладно тебе, Сима. По-моему, так: Отче наш иже еси на небеси, да святится имя Твое, да будет воля Твоя, да приидет царствие Твое. — Элтон запнулся, помолчал немного и с сожалением пожал плечами: — Это все. Дальше не помню.

Сима был беспощаден:

— Cтарость — это навсегда, друг мой. Мы можем начать завтракать?

После завтрака, который Сима провел подчеркнуто одиноко, молча поглотив пять чашек кофе, наступил час утренней прогулки. Это правило соблюдалось в доме свято, и, оставив Лизу греметь посудой на кухне, хозяева отправились на гору. Туда вел длинный извилистый подъем, который огибал городской парк, а потом резко устремлялся вверх к дальнему лесу на краю обрыва, по пути минуя несколько зеленых пастбищ, усеянных пятнистыми черно-белыми коровами. Сима никак не мог понять, как эти существа, мосластые, бочкообразные, с раздутой молоком перчаткой-выменем, умели спускаться с крутой верхотуры. Не могли же они в самом деле ходить боком или скользить вниз на спине, задрав ноги кверху? Была одна фантастическая идея у Элтона, что это особая порода горных коров, у которых ноги меняли свою длину при спуске, но Симе она казалась слишком неправдоподобной. Во время ходьбы Сима и Элтон обычно много острили по этому поводу или болтали о всякой всячине, но сегодня все было по-другому — они шагали молча, ожесточенно втыкая в землю специальные палки для ходьбы, из-за которых их движение напоминало ходьбу на лыжах. Сима не выдержал первым:

— Надеюсь, ты не будешь возражать, если она покинет нас сегодня же?

— Сима, ну что же тебе так неймется? Ты можешь потерпеть и не портить прогулку?

— Ты знаешь, что я не люблю гостей, а женщин тем более.

— Она же ребенок.