Свои люди - Сохрина Анна

Кстати, об амтах, гезельшафтах и терминах. Только когда корректор из Петербурга позвонила мне и спросила, что означает фраза «утром я взяла термин к врачу», и я надолго замолкла у телефонной трубки в поиске слова-синонима, то поняла, как катастрофически засорился мой русский для питерского уха.

— Ну, в общем, доктор назначил мне время.

— А, так это значит «утром я взяла номерок к врачу»?

— Да, да, — обрадовалась я.

Как говорила одна моя соседка: «Немецкий мы хорошо не выучим никогда, а русский начинаем забывать…» Хотя все годы моего пребывания в Германии я делала честные попытки учить язык. Начала с арбайтсамовских курсов, и сей опыт был неудачен, потому как меня невзлюбил за что-то педагог.

Мои тогдашние отношения с языком могла бы выразить крылатая фраза всё той же соседки: «Когда заставляют учить немецкий, у меня полное ощущение, будто спаривают с мужчиной, которого я не хочу».

В общем, на занятия я старалась не ходить, а почаще брать больничные. Что у нас, болезней, что ли, мало?

Литература тем и хороша, что тебе дано право Господа Бога судить: одних выставить комическим персонажем, других — героем-любовником, третьих — злодеем-негодяем. Словом, я излила всю накопившуюся желчь на бумагу и успокоилась. Языковые курсы и обида на вредного педагога остались позади. И тут меня пригласили выступить перед славистами, учителями русского языка.

Я по простоте душевной зачитала главу «Изучение немецкого языка», решив, что им это будет интересно: сами-то — преподаватели. Что тут началось! Слависты после чтения окружили меня плотным кольцом и с праведным гневом в глазах стали требовать, чтобы я назвала настоящую фамилию педагога, говорили, что это оскорбление личности и таким не место в славных радах учителей немецкого языка…

Я испугалась и подумала, что если назову фамилию преподавателя, то его точно лишат места. Слишком велико было возмущение славистов (о, великая сила искусства!). Я представила его нескладную фигуру, ехидные фразочки, так ранившие тогда, и решила фамилию учителя не называть. В конце концов, первая заповедь пишущего, как и клятва Гиппократа, — «не навреди».

Потом я учила немецкий с чудесным преподавателем на курсах Гёте-института и даже сдала экзамен. Мне вручили глянцевый сертификат с круглыми печатями, и я, окрылённая, вновь окунулась в свою родную среду — русские газеты, книги, телевидение, соседи… Через полгода поняла, что без общения и ежедневной тренировки мой тонкий слой немецкого исчез. Будто корова языком слизала. Затем попробовала заниматься немецким со слависткой. Та с радостью болтала со мной по-русски, до немецкого мы так и не дошли.

— Как же ты, образованный человек, закончивший университет, не можешь выучить язык? — упрекают меня домашние.

Я вздыхаю и опять ухожу на курсы. Дорогу осилит идущий?

Уроки доктора Спока

В то время я была наивной желторотой студенткой первого курса факультета журналистики. Звучало это громко и довольно торжественно. Потому я раздувалась, как мыльный пузырь, от тщеславных надежд и амбиций юности, собираясь прославиться и служить всему человечеству. Словом, была глупа как пробка.

Благополучно сдав последний экзамен летней сессии, я отправилась на производственную практику в газету «Свет коммунизма». Газета обслуживала курортную зону Ленинграда — посёлки и городки, разбросанные вдоль побережья Финского залива: Репино, Комарово, Солнечное… Названия этих мест всегда звучат нежной музыкой в сердцах бывших питерцев, куда б ни занесла их судьба.

Я до сих пор ловлю себя на том, что мысленно блуждаю по пахучим, заросшим лесным тропам Солнечного, задумчиво стою у могилы Ахматовой на Комаровском кладбище, купаюсь в зеленовато-прохладной глубине Щучьего озера. Память упорно возвращает меня на берег Финского залива, к гостинице «Репинская», излюбленному месту тусовок питерской студенческой молодёжи. Эти воспоминания пропитаны солнцем, ароматом хвои, Балтики, весёлой и беспечной молодости и любви, а потому так дороги и так бережно хранятся в эмиграции, где без эмоциональной подпитки ссыхается, черствеет душа…

Так вот, в то лето я колесила по всей курортной округе с редакционным удостоверением практикантки в кармане и изо всех сил изображала из себя настоящего советского журналиста. Как сейчас помню, в основном писала всякую чушь про ремонт отопительной системы в доме отдыха «Заря коммунизма» и разрыв канализации в санатории «Старые большевики». Почему-то мне поручали исключительно сантехнические темы. А так как отопление систематически не работало и канализацию рвало исправно, то заданиями я была обеспечена всегда.

Так бы бесславно прошло, пролетело, унеслось, шелестя стрекозиными крыльями на пруду, это лето, если бы не приезд прославленного на весь мир педиатра Бенджиамина Спока.

Это потом, когда родились мои дети, я оценила это имя — Спок. Когда спустя годы я одной рукой прижимала к себе заходящегося в крике багрового младенца, своего сына, а другой судорожно листала выпрошенную у соседки книгу знаменитого доктора «Ребёнок и уход за ним», то находила в ней утешительные ответы на все страхи молодой и неопытной матери и успокаивалась — и между тем чудесным образом утихал и младенец, мирно почмокивая у моей груди… Но это было потом. А в те достопамятные времена имя Спока мне ничего не говорило. Ну, какой-то там американский доктор, специалист по детям, ну и что?

В конце семидесятых Спок приехал в Петербург и привёз гуманитарную помощь — медикаменты и оборудование для одной из детских больниц. Как и полагается в таких случаях, гостю была предоставлена обширная программа. Начальство повезло Спока по накатанному маршруту — клиника, лучший роддом, показательный санаторий…

Вот тут-то мы и делаем паузу в повествовании, так как санаторий обслуживался нашей районной газетой и находился в курортном посёлке Солнечное. Конечно, газета не могла пройти мимо такого знаменательного события. Но стояло жаркое лето, многие сотрудники находились в отпусках и писать репортаж отрядили запойного корреспондента отдела экономики сельского хозяйства Степанушкина и меня.

Утром, глянув в окно, я надела лёгкую майку с глубоким вырезом и юбку «до пупа», как ехидно говорила моя бабушка; справедливо решив, что не собираюсь изнывать от жары ни при каких обстоятельствах.

В назначенное время к воротам санатория подъехали три чёрные «Волги». Из первых двух, отирая пот и тяжело дыша, высадилось тучное районное начальство в тёмных твидовых костюмах, глухо повязанных галстуках и выстроилось согласно рангу вдоль дорожки. Из третьей «Волги» пружинисто выпрыгнул худощавый великан с коротким седым ёжиком волос и за ним — хрупкая женщина в светлом комбинезоне на лямках. Под комбинезоном светилось голое тело, лямочки, пересекая плечи, крепились на поясе, едва прикрывая сосочки маленьких упругих грудей.

Корреспондент Степанушкин усиленно затряс головой.

— Это доктор Спок с женой, — шепнул он, отворачиваясь, чтобы не дышать перегаром. — Она без лифчика ходит, да?

Доктор Спок мне сразу понравился. В его лице, движениях, во всём облике было что-то юношеское, весёлое и открытое. И хотя, если судить по дате рождения, ему давно уже перевалило за шестьдесят, он совсем не казался стариком рядом со своей молодой 27-летней женой Мэри. Все сведения о возрасте и именах мне сообщил Степанушкин, уже успевший пошептаться с тучной горздравовской дамой в кримпленовом платье с тёмными разводами пота под мышками.

Спок быстро пожал всем руки и, улыбнувшись, всё той же пружинистой походкой пошёл к воротам санатория. Однако дорогу ему преградил партийный начальник и принялся нудно по бумажке читать приветственную речь гостю. Доктор заскучал.

— А можно пойти к детям? — Спок учтиво наклонился к уху переводчика, когда первого оратора сменил второй, а третий перебирал пухлую пачку листов с перечислением всех достижений советского здравохранения. Переводчик что-то застрекотал взопревшему начальнику, тот неопределённо помахал в воздухе руками.