Все ангелы живут здесь (сборник) - Малкин Анатолий

Сима стоял напротив, завороженный беззвучным зрелищем, пока из соседнего бара не вывалилась компания подвыпивших юнцов и не испортила волшебство этого немого кино. Гогоча и улюлюкая, они кинулись к стеклу, начали что-то рисовать на нем из баллончиков, но, услышав звук полицейской сирены, мгновенно исчезли в проходном дворе, оставив на стекле рельефную цветную надпись, такую же, как на воротах Бухенвальда: «КАЖДОМУ СВОЕ».

Док жил отсюда через две улицы, и Сима добрался к нему быстро, все еще ошарашенный происшествием и тем, каким точным по смыслу оказался лозунг из далекого прошлого.

Двери в клинику, как обычно, были не заперты, и Сима спокойно прошел сначала в коридор, а потом и в приемную. Док работал и жил в одном месте — на втором этаже большого многоквартирного дома. Как ни странно, Симу никто не встречал. Подождав для приличия минут десять сверх назначенного времени, он заглянул в кабинет Дока, но не нашел его там, что было совершенно невероятно, потому что Док отличался маниакальной пунктуальностью — он мог из-за опоздания пациента хотя бы на пару минут рассориться с любым, даже важным человеком.

Когда тяжелая, покрытая вычурной резьбой входная дверь в квартиру доктора бесшумно откатилась в сторону, Сима увидел Дока. Тот сидел на полу прямо у входа и, подвывая, раскачивался из стороны в сторону:

— Марк погиб. Ушел. Оставил меня одного.

— Марк — это кто, Док?

— Проклятый «Боинг». — Док словно не слышал вопроса. — Умолял же его не летать на американцах. Теперь он в океане, и его тело едят акулы.

Сима был потрясен. У этого хвастуна, закоренелого эгоиста и хама, оказывается, было сердце. Все разговоры про слабаков, которые не могут жить без чувств, оказались пустым трепом, лишь только его самого угораздило влюбиться. Cверхчеловек превратился в несчастного немолодого мужчину, который не знал, как ему жить дальше.

Из слов Дока, пополам со слезами и стонами, Сима понял, что этот Марк обиделся, когда Док отказался подарить ему спортивную машину, и, прихватив деньжат из сейфа, улетел куда-то в Малайзию в поисках развлечений. Деньги, видимо, спустил быстро, прислал телеграмму Доку, что возвращается, и сел на тот самый самолет, который теперь искали по всему океану.

Сима заставил доктора принять таблетку успокоительного и посидел рядом с ним, пока тот не уснул. Возвращаться в гостиницу он решил другой дорогой и вдоволь попетлял по незнакомым переулкам, пока не выбрался на набережную, где заметил вдруг вывеску антикварной лавки. На звук дверного колокольчика появился худой старик в мешковатом пиджаке, который держал в руках тарелку еще дымящихся макарон. Не переставая жевать, он поглядел на Симу, промычал что-то доброжелательное и исчез в глубине.

Большая полуподвальная комната с низким сводчатым потолком была набита разномастной мебелью, штабелями книг с готическим шрифтом на обложках, кухонной посудой, чугунными утюгами и другим хламом в разномастных картонных ящиках. Стеклянные и бронзовые люстры свисали с потолка, а картины в аляповатых багетных рамах плотно усеивали стены. Под равнодушными взглядами когда-то живших людей Сима метался среди залежей древнего барахла и злился, что никак не может остановиться, но вдруг замер — в витрине, среди затертых жизнью тарелок, стояла знакомая фигурка.

Это был его ночник.

Этот гном точно так же поднимал крохотный светильник и вопросительно глядел из-под надвинутого на лоб колпака с голубым помпоном. Когда Сима покупал гномов, его уверяли, что таких фигурок больше не найти, в целости осталось всего две. И вот возникла третья, из ниоткуда, словно знала, что нужно объявиться.

Тощий старик появился бесшумно. Словно бесплотный дух, взглянул на лицо Симы, заломил несусветную цену и, не дожидаясь ответа, начал заворачивать фигурку в хрустящую, пупырчатую пленку.

В гостинице Сима осторожно развернул светильник, поставил на прикроватную тумбочку, выключил верхний свет, лег и долго не закрывал глаза, страшась, что гном вдруг исчезнет так же внезапно, как и появился. Но потом, конечно, уснул и услышал голос Элтона: «Надо сгонять в туалет и пописать над Парижем».

Шутка, прямо сказать, была довольно дурацкая, но Элтон радовался ей, как ребенок.

Сима так ясно услышал эти слова, словно и не спал, а сидел в самолете. По коже бежали мурашки от страшного ощущения пустоты под ногами — это был его первый полет. Невообразимо пузатый самолет легко, словно воздушный шар, поднимался в ночное небо, а Париж внизу превращался в быстро темнеющий остров, усеянный пульсирующими нервными бликами. Элтон сидел рядом, и его губы, сочные и даже на загорелом лице остававшиеся ярко-красными, шептали на ухо Симе какие-то слова, но он никак не мог разобрать их смысл. А потом понял, что это на английском. Элтон говорил быстро-быстро, почти взахлеб, наваливаясь на него всем телом, а он задыхался и никак не мог отодвинуться.

Вдруг он проснулся и понял, что не выключил телевизор, в котором люди в пиджаках и галстуках громко спорили о причине исчезновения самолета над океаном. Сима послушал их немного, потом закутался в одеяло и пошел к окну, по дороге ногой выдернув провод телевизора из розетки. В комнату вернулась тишина, которую красиво обрамляли плеск воды в реке, редкий крик какой-то ночной птицы и вежливый писк смирных немецких комаров. Издалека донесся звук церковного колокола, сообщая, что пошел четвертый ночной час. Сима размял сигарету и, прикуривая, вспомнил, каким был тогда, двенадцать лет назад, как плакал рядом с Элтоном, обвиняя в том, что он для него просто игрушка и что тот пустит его по рукам, как только он, Сима, наскучит ему, ведь другие всегда менялись любовниками, поэтому лучше сразу умереть. А Элтон серьезно слушал его страхи…

С реки вдруг так здорово потянуло сырой ночной свежестью, что даже под одеялом стало зябко. Сима захлопнул окно и отправился в постель.

Гном был хорошим слушателем, и его можно было не стесняться.

— Понимаешь, такое принять можно, когда это любовь.

Гном молчал, и его осторожный свет в темноте был частью надежды.

Сима нахлобучил на голову, наподобие треуголки, подушку.

— Вот. А теперь я без него не могу. Поэтому имею право за него и убить.

Медленно опускаясь и поднимаясь на волне от проходящих мимо катеров, покачивалась возле набережной баржа, где они с Элтоном жили в Амстердаме. Элтон, когда похоронил деда и неожиданно стал богатым человеком и владельцем большого дома в Баварии, сам настоял на этой поездке. Вроде формальным поводом была работа в Скеделек-музее, а на самом деле — недавно принятый голландский закон, который позволял им пожениться по-настоящему.

Однажды вечером они вернулись на баржу, увешанные с ног до головы коробками с луковицами тюльпанов новейших сортов — лужайка перед домом цвела до сих пор, каждую весну напоминая им о том, как все начиналось. Дома Симу встретили горящие свечи, бутылка шампанского в серебряном ведерке, два манекена, обряженные в праздничные смокинги, и приглашения на завтрашнюю церемонию. Элтон, по своей всегдашней привычке, все соорудил втайне от него и долго еще гордым петухом расхаживал в лакированных туфлях и полосатых трусах по комнате, но, одевшись, вдруг вышел наружу, постоял у борта, глядя на воду, и, вернувшись, попросил его выслушать и простить, если можно. Это было неожиданно, и Cиму начал бить сильный озноб, ему даже показалось, что было слышно, как его зубы стучат друг о друга.

Элтон рассказал о том, как встретился с Полин, перед ее отъездом к родным, в том самом кафе в Латинском квартале. Когда он пришел, она уже ждала его в плаще, легкой косынке на волосах, и у ног ее стоял чемодан. Они уселись за столиком около уличной витрины, заказали кофе и начали болтать о всяком — про работу, про ее поездку домой, про погоду на побережье, и вдруг она, не прерывая дыхания, призналась ему в любви. Про Симу она cказала, что боится к нему притронуться, такой он маленький еще и беззащитный, что жалеет его, но не любит, как надо любить мужчин.