Эдем - Олафсдоттир Аудур Ава

Я убираю молоко и закрываю холодильник.

— И какое же оно?

— Мы всегда на полпути в нашей жизни.

— Тоже неплохо. Наверное, тебе стоило бы получше объяснить, что он имел в виду. Ты сам это понял?

— Это был его жизненный девиз.

— И?..

Он говорил о начале и конце и уточнял, что расположенное между ними — это и есть половина пути.

— Да?

— И что пока мы живы, мы на полпути в нашей жизни.

— Понимаю.

— И что произойти может все что угодно, — добавляет он, немного поколебавшись.

Потом папа сообщает, что беседовал со Свандис и, мол, они оба рады, что дерево будет у меня.

— Они подумывают продать квартиру в Квассалейти.

— А клену не нужна защита? Он переживет переезд? Не лучше ли повременить с этим, пока я не дострою защитный вал?

— Вероятно, перевозить дерево будет сложнее, когда оно подрастет.

Потом папа снова переключается на некролог и говорит, что самая трудная задача — это объединить в одно целое сорок лет в море с ролью деревьев в жизни Хлинюра.

— Хлинюр планировал путешествие по хвойным лесам Сибири на свое восьмидесятилетие следующим летом.

Улегшись в постель, я размышляю, что мне всегда было непросто определить, когда в моей личной жизни что-то начиналось и когда точно заканчивалось. Где-то там — на полпути.

Хлинюр Гардарссон любил деревья

Предварительные варианты некролога пришли по электронной почте на следующий день, первое предложение было таким:

Хлинюр Гардарссон любил деревья.

Затем следовало:

У нас был общий сад, но Хлинюр не увидит, как на его лучшем дереве распустится листва в грядущие весны. Сколько весен у каждого человека? Мы всегда на полпути в нашей жизни, говорил Хлинюр.

Папа уже звонил, чтобы объяснить, как построит свой текст.

— После первого параграфа хочу мысленно перенестись в море и рассказать о капитане Хлинюре, а потом вернуться на сушу и перейти к его увлечению деревьями и живописью в часы досуга.

— А Хлинюр рисовал картины?

— Да, рисовал. Деревья.

Хлинюр долго бороздил моря. Он часто говорил мне: «Ледяной океан убивает, Якоб». Но заморские леса пробуждали в его сердце сильные чувства. Впоследствии он станет казначеем Ассоциации лесоводства Рейкьявика. Хлинюр с удовольствием описывал мне землю, какой она представляется тому, кто стоит на палубе корабля в темно-зеленом море. Он рассказывал, каково это — взять курс на берег и наблюдать, как приближаются холодные горы, что движется, а что замирает, какие ощущения испытываешь, когда вокруг тебя соленая морская ширь, — да, когда ты на полпути в своей жизни. Распрощавшись с морем, Хлинюр стал художником-любителем — он рисовал деревья. Не секрет, что лучше, чем клен белый (acer pseudoplatanus), для него не было деревьев, и не только потому, что Хлинюра первым назвали в честь этого дерева, но и потому, что оно одноствольное и имеет широкую куполообразную крону, это делает его столь же высоким, как и широким, и оно прекрасно заполняет собой весь холст.

Я звоню папе и спрашиваю, действительно ли он собирается оставить букву z в слове bezta — «лучший».

— Ее уж полвека как отменили, папа.

Закончив разговор, после недолгих поисков в книжном шкафу достаю из него Íslenzkar rjettritunarreglur — пособие по исландской орфографии Хатльдора Кр. Фридрикссона, изданное в 1859 году. Тогда были установлены правила использования буквы z, которые оставались неизменными до 1964 года, когда от нее совсем отказались, кроме некоторых мужских имен и, соответственно, патронимов, в которых она по традиции сохраняется, в таких, например, как Zophoníasson — Софониассон и Zophoníasardóttir — Софониасардоттир [25].

Вот, значит, твое царство

Когда звонит папа, я откладываю в сторону рукопись произведения «Мой кот, Сартр и документ Excel» (на полях я оставила пометку: «Кота зовут Сартр?»), дебютного романа молодого писателя, в прошлом году получившего весьма хвалебные отзывы после публикации сборника рассказов. В телефоне слышен шум мотора, но я могу и ошибаться. Папин голос пробивается урывками.

— Везу тебе клен, — улавливаю я, и папа отключается.

Полчаса спустя перед домом останавливается такси, и из него выходит папа в пуховике «Канада-Гус». У него в руке спортивная сумка, которую он ставит на только что выложенную дорожку. Таксист уже вышел из машины и открыл багажник.

— Дорога заканчивается здесь? — спрашивает папа и быстро оглядывает окрестности.

Любопытно то, что таксист при полном параде: синий костюм, белая рубашка и галстук.

— Выкопать корни было немного сложнее, чем я предполагал, — сообщает мне папа. — А когда обернули корни, дерево никак не хотело влезать в машину. Так что мне пришлось вызвать микроавтобус, и туда оно поместилось, — объясняет он и добавляет, что, прежде чем вызвать такси, он измерил дерево. — Оно подросло на шесть сантиметров с тех пор, как мы снимали мерку в прошлом году, и теперь его высота метр сорок восемь.

Я замечаю, что водителю пришлось опустить спинки сидений, чтобы дерево поместилось в багажник, но самыми габаритными, очевидно, оказались корни, обернутые в зеленую мешковину, а потом в полиэтиленовую пленку. Довершала упаковку лента, по виду малярная.

— Осторожно, — говорит папа, когда мы с водителем общими усилиями извлекаем дерево из машины. И указывает, чтобы мы приставили клен к стене дома.

Достав бумажник и расплатившись с таксистом, папа обходит дом кругом и оглядывается по сторонам. Он исчезает из вида, потом появляется и снова исчезает.

— Мне пришлось попросить вашего папу сесть впереди, чтобы в машину поместились и он, и дерево, — замечает водитель, усаживаясь за руль и заводя мотор.

Развернув машину, он опускает окно и знаком дает понять, что хочет мне что-то сказать. Вижу, как он протягивает руку к бардачку, открывает его и достает оттуда красочную брошюру, которую вручает мне через окно.

Я беру ее.

Потом таксист спрашивает, заметила ли я, какой необычный туман стоял этой зимой.

Говорю, что да, обратила внимание.

А помню ли, какой засушливой выдалась весна?

— Да, помню.

— А ливневые дожди, которые зарядили впоследствии и привели к оползням?

Подтверждаю, что наслышана об обвалах, хотя тогда еще жила в Рейкьявике.

— А майские снегопады?

— Да.

— Несомненно, от вас не ускользнуло, что ветер здесь, в северных морях, о чем свидетельствуют наблюдения, никогда не был столь сильным, как в этом году.

Размышляя, к чему он клонит, я верчу в руках брошюру. Она напечатана на тонкой газетной бумаге, а на обложке красуется фантастический пейзаж, утопающий в удивительном свете или даже сиянии. В центре бурлит многоводная река. Кажется, что художник нанес на весь пейзаж тонюсенький слой белой краски, будто покрыв его прозрачной вуалью. Почему-то у меня в голове возникает ассоциация с медицинской марлей. Немного трудно приспособиться к углу зрения, под которым сделан рисунок, поскольку ракурс настолько широк, что создается впечатление, словно ты смотришь на землю сверху, с огромной высоты. На обложке заглавными буквами красного цвета набрано предложение КОНЕЦ БЛИЗОК, а под ним, тоже красными буквами, — Так выглядит царствие Божие. Я открываю брошюру и читаю: Сторожевая башня возвещает Царствие Иеговы [26].

— И что вы собираетесь со всем этим делать? — слышу я вопрос таксиста.

С чем этим? Вопрос крутится у меня на языке, но я воздерживаюсь от того, чтобы уточнить, о чем это он.

У него в руках еще один экземпляр той же брошюры, и он просит меня открыть ее на странице семь, что я и делаю. Там статья под заголовком: Надо ли что-то предпринимать?

— Вполне естественно, что вы задаетесь вопросом, а нужно ли перестраивать дом? И надо ли сеять картофель и морковь, когда четыреста миллионов тонн тяжелых металлов, растворителей и токсичных веществ — отходов промышленного производства — ежегодно выбрасываются в озера и океаны, а химические удобрения, которые проникают в прибрежные экосистемы, превратили четыреста морских зон в совершенно бесплодные пространства, где ничего не растет по причине нехватки кислорода?