Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

Икрам-и Кев, которому довелось жить во дни революции и в мире после переворота, перевидал столько жестокости, что уже ни во что не верил. В ту ночь, когда я сказал ему, что нерушимо верю в человечество, он ответил своим обычным спокойным глубоким голосом:

— Ну, я не сомневаюсь в его величии, от него можно ждать великих вещей. Попробую поточнее выразить свою мысль, Музафар-и Субхдам. — Он вдыхал пар, поднимавшийся от полей. Ночное журчание воды умиротворяло нас обоих. — Я много о чем успел передумать после провала восстания и начала гражданской войны. — Икрам заговорил чуть громче. — Много прочитал об этом книг. Иногда совсем зарастал волосами, усами и бородой, пока бродил по равнинам один, точно огромный слон. Ходил и топал в полную силу, смотрел на небо и вопрошал его: «Почему люди так поступают? Что случилось с нашим народом? Что с ним такое?» Когда началась первая фаза гражданской войны, я впал в исступление. Я понял, что в нашей стране скрывалось кровожадное чудовище. Эта война не противостояние двух народов, двух религий или двух разных взглядов на политику, в ней противостоят две группы нищих. Две группы людей без всякой причины сжирают друг друга, будто чудовища. Музафар, быть человеком — значит быть лампочкой, которую можно включить или выключить. Свет в наших душах может погаснуть и никогда уже не вспыхнуть снова, а может немного померцать, а потом отключиться. Но я ни разу не видел, чтобы он горел долго и ярко.

Я посмотрел на него в лунном сиянии, среди ночного покоя, и увидел в нем образ всего потерянного человечества, о гибели которого он рассуждал. Увидел в нем тень того человека, который, по его словам, обречен на вымирание.

Сарьяс Второй находился в плену в удаленной крепости, из тех, в которых в былые времена принято было держать узников. Возведена она была несколько лет назад по распоряжению правительства в качестве неприступной базы для его вооруженных сил и даже с расстояния внушала неодолимый ужас. Затерянная среди гор, равнин и лесов, она была обнесена такой высокой стеной, что выглянуть наружу можно было только с крыши одной из круглых дозорных башен. Это укрепление чем-то напоминало мифическое чудовище из камня, железа и стали.

Настал вечер, когда мы с Икрамом приблизились к нему, сперва понаблюдав с расстояния. Он знал историю этих крепостей, построенных из современных материалов, но основанных на древних фантазиях: воображение инженера пыталось совместить мощь современного государства с могуществом древних халифов. Эта крепость пустовала с тех пор, как перешла во время восстания в руки народа, когда солдаты и офицеры гарнизона либо покончили с собой, либо сдались из страха перед голодной смертью. После этого в ней надолго нашли приют семьи беженцев. Когда началась гражданская война, противостоящие стороны обнесли ее колючей проволокой, снабдили часовыми и превратили в тюрьму. Теперь к ней могли приблизиться только птицы.

В тот день меня при виде этой крепости объял неодолимый страх. Она совсем не походила на тюрьмы, которые я видел раньше, и очень отличалась от той, где я провел столько лет. Худшая тюрьма не та, где жестокие тюремщики, а та, откуда не видно ни земли, ни неба. Ад — это место, где ничто не подстегивает воображение и не заставляет думать. В настоящей тюрьме узников не только держат врозь, но еще и отлучают от всех источников жизни. Даже крошечные трещинки способны подстегнуть тягу к жизни, но тюрьма с совершенно голыми стенами уже не тюрьма: это ад. Сарьяс находился в этой крепости.

Из деревни мы с Икрам-и Кевом выехали ночью на его джипе и отправились на поиски Сарьяса. Путь оказался долгим.

Первым делом мы встретились с одним человеком, мелким уродливым павианом, жизнь которого была в полном раздрае. Он работал охранником и был у Икрама в двойном долгу: тот спас ему жизнь по ходу кровавых революционных битв и добился его примирения с женой — вернул ее в дом после того, как она сбежала с другим мужчиной. Он поехал с нами и показал нам крепость издалека. Всю дорогу он болтал не умолкая.

— Кака Икрам, свет моих очей, я задолжал тебе дважды, — говорил он. — Ни в чем не могу тебе отказать. Всемогущему Аллаху я еще отказать способен, а тебе нет, потому что от тебя мне пользы больше, чем от всех божьих ангелов, вместе взятых. И все равно ты просишь невозможного. Это мне не по силам. Это никому не по силам. Ты не работал в охранном агентстве, поэтому ничего не знаешь. Вождь сам за всем надзирает, а партия вникает во все до мелочей. Я мелкая сошка. Эта тюрьма просто кишит тайнами. В ней скрыто такое, о чем позволено ведать только партии. В этой тюрьме работает мой коллега, я его хорошо знаю, он мой друг. Он ради меня пожертвовал бы собственным сыном, но есть предел, за который не сможет шагнуть даже он. Таким, как ты или я, туда запросто не зайти. Внутрь попасть невозможно. Выбросьте это из головы. Коллега мой может сделать одно: взять магнитофон и пленку, передать их Сарьясу, а потом вынести запись обратно. Молодой человек сидит в одиночке. Запишите все, что хотите ему сказать, на кассету, а он потом сделает то же самое. Проще не получится. Кстати, я наобещал своему другу самого лучшего меда на свете. Он без доброго меда не жилец. Да, он, конечно же, мой друг, очень близкий друг, он за меня готов умереть, но он не позволит нам внести туда магнитофон, если не получит меда, а мне это обойдется в изрядную сумму. О том, чтобы когда-либо повидаться с Сарьясом, можете забыть. Этого не будет.

Звали его Тайфур Паша [41]. Головной убор у него был как у Ататюрка [42], на пальцах — множество золотых перстней. Во время революции он заправлял тюрьмой одной курдской партии [43]. Потом перешел в службу безопасности, но впоследствии его сняли с должности из-за легкомыслия жены и дурной репутации его семейства. Мне было совершенно не интересно вслушиваться в бесконечную болтовню про его жену Скаллу. Он постоянно повторял, что увидеть Сарьяса нам не удастся, мне от этого делалось все тягостнее. После выхода на свободу я стал нетерпеливым слушателем.

Наконец, когда Икрам на него поднажал, Тайфур согласился представить нас охраннику, который мог бы отвести нас на встречу с Сарьясом. Этого молодого человека звали Идрис-и Хингив [44], и у него тоже была занятная биография. Почти всю свою жизнь он был медоискателем и обладал выдающейся способностью находить деревья, в которых поселились пчелы. Следуя за музыкой пчелиных крыльев, он в безоглядном упоении перебирался с одной горы на другую, сопровождая пчел от одной купы цветов к другой. А потом настал день, когда он полностью утратил свою способность. Не мог больше отыскать ни одной пчелы. С ним осталась лишь необычайная любовь к меду. В службу безопасности его взяли, когда выяснилось, что его былые способности очень полезны, чтобы отыскивать подозреваемых и преступников, и вскоре после этого он начал служить охранником в неприступной крепости.

Встретились мы с ним непроглядной ночью на автобусной остановке. Место выбрал он сам, пояснив, что оно не вызовет подозрений. Молодой человек хотел уволиться из тюрьмы и эмигрировать на Запад. В темноте мне было плохо видно лицо, но в голосе его слышался шелест пчелиных крыльев, и когда он говорил, казалось, что над головой его кружит пчелиный рой. Он сказал:

— Я решил эмигрировать, почти ничем не могу помочь. Если меня застукают, я потеряю все. Но слово я сдержу — отнесу ему магнитофон, чтобы он послушал вашу запись, а потом поверх запишу то, что он скажет. И не говорите, что Идрис-и Хингив плохой человек. Я такое уже и для других делал. Только учтите, что я кое-чего попрошу взамен.

Мне хотелось увидеться с Сарьясом, немедленно его обнять, однако Идрис сказал:

— Босс, позвольте поцеловать вам руку [45]. Вы что, не слышите меня? Это невозможно. Я знаю Сарьяс-и Субхдама, я ношу ему еду. Но то, о чем вы просите, мне не по силам. Чтобы попасть в крепость, нужно пройти четыре контрольных пункта. Того, кто вас впустит, убьют на месте. Вы хотите моей смерти? Я вам могу предложить только одно, и я уже назвал свою цену. Выбор за вами. Если бы я не решил эмигрировать, меня бы и сам Аллах не уговорил пронести внутрь даже иголку. И помните, все по порядку, выдайте мне наперед уговоренное количество меда. Иначе я и пальцем не шевельну. Поняли?