Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

— Дерьмо это все! Люди, по-твоему, они вообще кто? Мы, по-твоему, кто? Мухаммад-и Дилшуша, по-твоему, кто? Мы все умрем так же бездарно. А ты думал, он как умрет? В битве, на священной войне, за родимый край, за родину, которую патриоты трахают как шлюху? Вот скажи: ты хотел, чтобы он за что умер? Он должен был умереть от любви — такие, как он, всегда умирают во цвете лет и от любви. В противном случае он бы прожил жизнь без смысла.

Когда я распалялся, Профессор наших темных ночей умолкал. Я, Сарьяс злой, еще под последним гранатовым деревом сказал им не лезть ко мне, если я распалился.

Когда мы добрались до тела Мухаммад-и Дилшуша, он все еще лежал в стеклянной пыли своей смерти, в той одежде, которую я купил ему на вещевом рынке. Он ее носил ради нас, чтобы не выделяться на нашем фоне. Мы были детьми барахолки, выросшими в сточных канавах базаров. Он хотел выглядеть одним из нас, считал, что принадлежит нашему миру, хотя у него не было для того нужных навыков и дарований. Он был весь в крови и осколках стекла, и я сорвался, затрепыхался, как опаленная птица, как ребенок, впервые увидевший кровь. Я катался в пыли прямо на улице, Сарьяс Первый отчаянно тряс меня и бил по щекам. Никогда прежде я не позволял кому-то бить меня безнаказанно. Вокруг тела собрались тысячи людей, наблюдали за нами, явно ждали драки. Я безутешно рыдал. Сарьяс в такие моменты делался сильным, вел себя так, будто способен сладить с любой катастрофой.

Я не пошел на похороны. Но покоя мне не было, я следил за процессией издалека, хотя и знал, что не выдержу, если его будут при мне опускать в землю. Процессия была многолюдная, но меньше, чем он заслуживал. В первых рядах шли те, кого он не любил, друзья его отца, тогдашние грязные политиканы. «Они сдавливают нам горло» — так он говорил. А мы, его настоящие друзья, только и могли, что посмотреть на похороны по телевизору в чайной. Меня сильнее всего разъярило, что тело его окружили люди с камерами. Я знал, что вечером какой-нибудь диктор в новостях скажет нарочито хриплым и печальным голосом: «Сегодня в результате несчастного случая погиб Мухаммад Сулейман Хусейн, известный как Мухаммад-и Дилшуша. Нельзя не напомнить, что он был сыном выдающегося борца за свободу своего народа Сулеймана Хусейна Кархи, который, как и другие члены его семьи, сыграл важную роль во всех наших народных революциях. Мы приносим свои соболезнования родственникам безвременно умершего юноши. Да вознесет его Аллах всемогущий в райский чертог». Это все было чистое дерьмо, наглая ложь, сляпанная из чистого дерьма. Когда мы это смотрели, меня стошнило. Я ничего не мог с собой поделать.

Когда Сарьяс Первый ушел, надавав мне пощечин, я уже знал, что он будет об этом жалеть. Такой он был человек. Он так же вел себя во время стычек на базаре. Стоило ему разозлиться, он сразу начинал об этом жалеть. Всегда возвращался, громко смеясь, чтобы помириться и дружить дальше. А когда он смеялся, никто не мог ему отказать.

В тот вечер я сидел в чайной «Бурак» [47] и ждал новостей. Когда он вошел, смеясь, настроение в чайной тут же переменилось. Меня удивило, что он смеется в такой день. Он тихонько подсел ко мне и сказал, не глядя:

— Хорошо тебе. Ты смыл всю грязь, которой был покрыт сегодня утром. — После чего он продолжил еще тише: — Ты мудро поступил, что не пошел на похороны. Они напоминали свадьбу гулящей девки. — Он обхватил меня руками. — Нам нужно организовать свою поминальную службу по Мухаммад-и Дилшуша.

— Послушай меня, Сарьяс-и Субхдам, — сказал я, все еще в обиде на него. — Кто ты такой, чтобы считать себя выше меня, хотя тебя и зовут Профессором дерьмовых ночей, Министром торговцев с тележек, Королем свекольной ботвы? Я знаю, ты обо мне дурного мнения, но Мухаммад-и Дилшуша мертв, а ты смеешься. Как будто ничего не случилось.

Сарьяс Первый улыбнулся, точно брат, сочувствующий брату, и сказал:

— Ты же знаешь, мой смех не имеет никакого отношения к моим чувствам. Я знаю, что умершие через некоторое время задумываются, оглядываются, видят, кто по ним горюет. Я с ним рано или поздно увижусь, а ты нет. И в этот день станет ясно, кто из нас двоих любил Мухаммад-и Дилшуша сильнее.

Я тогда не вполне ухватил его мысль. Он положил на столик пачку газет и помешивал свой чай. Я взял газеты и заявил:

— Ты несешь какую-то дерьмовую чушь. Я не ангел, но у тебя вовсе нет сердца. Смерть Мухаммад-и Дилшуша — это конец света. Я знаю, что мои слова похожи на бред и ты их не воспримешь всерьез, ты же считаешь себя философом уличных торговцев и продавцов картофеля. Я знаю, ты думаешь, что ты выше меня, потому что читаешь эти дурацкие газеты, а безмозглые торговцы цукини называют тебя Маршалом. Но для нас с тобой теперь все кончено. Мы никогда не узнаем, кто мы такие. Кто нам поможет-то? Торгаши баклажанами? Или спичками? Ну, давай, Маршал дерьмовых дней, скажи мне: кто теперь нам поможет?

Он всегда спокойно выслушивал собеседника, а потом собирался с мыслями. Все помешивал чай, но не пил. Ему нравилось держать в руке стеклянную чашку и просто смотреть на нее. Даже сейчас, когда я вспоминаю его самообладание и улыбку, вспоминаю вспышки его гнева, мне трудно не кричать и не бить себя по голове. Он, помнится, часто мне повторял: «Сарьяс-и Субхдам, есть границы, которые тебе лучше не пересекать». — «Для меня нет. Нассать я на них хотел», — отвечал я. Но в тот день он только улыбнулся и сказал:

— Я знаю. Я давно понял, что мы с тобой никогда не поймем друг друга.

Смерть Мухаммад-и Дилшуша полностью меня изменила. Довела до трясучки — я не мог удержать чашку чая, стакан воды, кусок хлеба. А после слов Сарьяса Первого и вовсе впал в отчаяние. Бред какой-то — у нас одна жизнь, одно имя, одно прошлое, а мы не знаем почему.

— Если ни ты, ни я не знаем, кто мы такие и откуда наше сходство, зачем нам дружить? Зачем мы подписали клятву и закопали ее под последним гранатовым деревом мира? Все это чушь дерьмовая, — сказал я. — Пусть идут они все в задницу, наши имена, наши стеклянные гранаты, даже дерево.

Он положил ложку, взял газеты и шагнул за дверь. А я остался в этой дурацкой чайной, уронил голову на стол и заплакал. Грустные штукатурщики, безработные и студенты хором надо мной ржали. Я ушел, обливаясь слезами. В тот вечер я случайно встретился с Сарьясом Первым снова, у Жино-и Махмали. Сарьяс сказал:

— Мы не только потеряли Мухаммад-и Дилшуша. Я еще и потерял свой стеклянный гранат. Сарьяс, прости меня. Когда я увидел, что Мухаммад-и Дилшуша мертв, я попытался отыскать свой стеклянный гранат. Он оказался у него в день накануне наводнения. Я попробовал его найти прежде, чем кто-то его заберет, а потом увидел тебя, всего в грязи, и отвлекся. Его больше нет. Пропал.

Я тогда не знал, зачем Сарьяс вообще отдал Мухаммад-и Дилшуша свой гранат.

Как бы то ни было, в тот вечер, когда Мухаммад-и Дилшуша унесло наводнением, он шел к Са-и Мужда-и Шамсу [48], сыну антиквара Са-и Джалал-и Шамса. Тот кое-что знает про тайну этих гранатов. Надим-и Шазада вам про это лучше моего расскажет. Обязательно его отыщите. После смерти Сарьяса Старшего мне стала неинтересна история о том, кто мы такие. В ту ночь мы с Сарьясом Первым положили руки друг другу на плечи и помирились — как и всегда. Но я только уже после его смерти снова пошел в «Бурак», чайную, где мы выпили первую чашку дружбы.

Я вообще ходил в «Бурак» реже остальных. Никогда не чувствовал там себя дома, в смысле, почти никого там не знал, и меня тоже не знали. Просто я мало слышал историй Сарьяса про базар и плохо представлял, что там творится. Чайная играла важную роль в жизни Сарьяса Старшего. Именно там уличные торговцы поверяли ему свои печали, там торговались, продавая свои тележки, если решили сменить род занятий, там влюбленные копировали чужие письма, чтобы отправить от своего имени. Туда же приходили новые уличные торговцы — представиться Маршалу и Тележному совету, попросить у них место в армии тележек. Именно там Сарьяс Старший договаривался с полицией и чиновниками, доплачивал подметальщикам, чтобы те навели чистоту в местах, куда бы иначе не добрались, бранил детишек, которые пока не поняли, каково это — жить в армии тележек. Но сильнее всего меня изумляла его невероятная почтительность к женщинам.