Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

Погодите. Погодите. Погодите, Музафар-и Субхдам, мне тут нужно остановиться и подумать. Мы все четверо были бедолагами, в жизни которых не водилось женщин. Простите, я нарушу законы почтительного отношения отца к сыну и скажу, что ни один из нас ни разу не ласкал грудь, не сосал губу, не тискал ляжку. Сарьяс Старший называл это порядочностью, я — несчастьем, а Мухаммад-и Дилшуша — терпеливостью. Кто бы мог подумать, что именно женщина погубит Мухаммад-и Дилшуша?

Тут, в тюрьме, у меня осталась единственная надежда, но для нашей страны и этого немало. Она состоит в том, чтобы выйти на свободу и затеряться где-нибудь в мире, с чужими документами, под чужим именем — и родить сына, который никогда не будет носить имя Сарьяс-и Субхдам.

Музафар-и Субхдам, вы меня слышите? Мне иногда приходится отключать запись, чтобы подумать. Я говорю с вами из полной темноты. Не знаю, который сейчас час. Вы тоже сидели в тюрьме и понимаете, каково это. Часы в тюрьме ни к чему, и все же хочется знать, который час, чем заняты другие, в каком уголке мира тишина, в каком кипит жизнь.

О чем бы я ни заговорил, все возвращаюсь к воспоминаниям о них. Жизнь моя кончилась, когда Шариф-и Папула вошел в комнату с миской йогурта и тремя нанами [49] и сказал: «Мухаммад-и Дилшуша умер прошлой ночью». В тот миг будто воскресла и вылезла на поверхность моя дурная ипостась. Вместе с Мухаммад-и Дилшуша умерла правда про наши жизни. Меня и по сей день слепит облако пыли, которая поднялась в миг его гибели, оно окутывает и вас. Он и сам так говорил — что, умерев, мы все затеряемся в пыли, которую сами же и подняли. Должен вам сказать, что, если бы Мухаммад-и Дилшуша не умер именно такой смертью, у всех у нас жизнь сложилась бы иначе. Вы бы вернулись, отыскали бы меня и других Сарьясов, обняли бы нас всех. А он утянул нас в смерть. Помню, однажды ночью он заговорил со мной о собственной смерти: он не сомневался в том, что скоро умрет. Он знал: что-то его погубит, просто не был уверен что. Он всем твердил, что его убьет любовь, а мне сказал, что его могут убить из-за тайн, он, возможно, узнает какую-то правду, которую нельзя знать никому. Аллах всемогущий, тут, в этой тьме без конца и без края, я только и говорю что о его смерти, потому что с нее все и началось. Она стала началом и моей погибели.

Добрый вечер, Музафар-и Субхдам. Там, где я, всегда ночь. Я послушал вашу вторую запись, где вы рассказываете про вселенную и такое всякое. Вы что-то там упомянули, что, типа, наши жизни — частицы вашей, наши голоса — частицы вашего и что вы продолжите за нас нашу историю, вот это всё. Простите, но я могу только поржать над этой дерьмовой чушью. Может, вы действительно вырвались из тюрьмы ради того, чтобы попытаться войти в мое положение, но то, что вы можете для нас что-то сделать, чушь собачья. Кто вы такой? Мертвец. Что вы такое способны сделать, вылезши из песков двадцать один год спустя? Вы за кого себя принимаете? Песок вы, один песок. Я по вашему голосу слышу. Музафар-и Субхдам, я тут, в темноте, беседую сам с собой, только с самим собой, не с вами.

Я вчера вечером забеспокоился и решил, что ничего вам больше не скажу, но потом передумал. Вы просите рассказать вам все подчистую. Так не выйдет. Вы вот сказали, что в тюрьме капля за каплей избавились от своего прошлого, и я хочу сделать то же самое. Я как начал записывать нашу историю на первую кассету, сразу упал духом. Рассказывать все это даже тяжелее, чем сидеть в тюрьме, но мне все равно не остановиться. Чувствую я, что обязан сохранить память о мертвых живой, поделиться своей болью. Мне-то кажется, что они умерли только вчера.

Кто вы такой, Музафар-и Субхдам? Вы не мой отец: отцом мне были они. Я как-то ночью прямо так Сарьясу Первому и сказал. До сих пор помню, как он расхохотался. Шариф-и Папула, наш сосед по комнате, как раз мыл посуду, Сарьяс просеивал рис через большое сито, а я лежал на цветастом матрасе и слушал «Камкаров», как обычно. Я никогда ничего не делал по дому. Я вам уже сказал, я Грязный Сарьяс. Доел — и встал из-за стола, чашку от чая перевернул и оставил у телевизора, носки замочил в кувшине.

Телевизор принадлежал мне, как и стереомагнитофон. Сарьяс Старший оставался у нас в дождь, ему не хотелось возвращаться в собственное его жилье в коллективном поселении. Я сказал ему: «Ты мой отец», и ему это показалось ужасно смешно. Я и лицом, и фигурой выглядел его старше, вот только меня никто не уважал так, как уважали Профессора темных ночей. Никто меня не вырастил, хотя, если говорить по совести, и его тоже. Но он умел сам добывать знания. Есть такие люди, я не из них. Сарьясу нравилось, когда с ним говорят как со взрослым мужчиной — спрашивают совета или поддержки. Я над ним из-за этого потешался, ведь он жил среди торговцев с тележек. Я твердил, что он скоро утонет в море дерьма. А он отвечал, что я сам не знаю, ради чего живу. Я иногда прислушивался к его советам, а иногда врал напропалую и говорил, что даже фальшивой монеты не дам за все его слова.

Из-за работы и образа жизни в «Бураке» я бывал реже остальных. Но когда познакомился с ними поближе, решил уволиться из рядов пешмерга. Однажды вечером заявился в «Бурак» прямо при оружии, экипировке и вообще. Им всем были интересны последние военные новости, каково оно там на фронте. Я соврал, перечислил названия сотен горных цепей, пиков и нагорий, которые захватила наша партия. Люди всегда радуются такому вранью. Мухаммад-и Дилшуша и Сарьяс Старший единственные посмотрели на меня с грустью. Я встал в центре зала и заявил:

— Партия в опасности. Нужно избавиться от старых наемников и шпионов и выбрать новый парламент. Поняли? Партия в опасности!

Маршал поигрывал кусочками сахара, а потом грустно попросил:

— Сядь, идиот. В опасности тут только ты.

Вечером они отвели меня в одно популярное место, небольшой бар, куда нас не сразу впустили. И там Мухаммад-и Дилшуша сказал:

— Сарьяс-и Субхдам, не ходи на эту войну. Тебя убьют, и на этом все закончится. Тебя убьют, и от тебя останется одно только твое тело.

Они уговаривали меня всю ночь напролет. В ту ночь я понял, почему Сарьяса Старшего называли Профессором темных ночей. Почему-то в темноте он говорил красивее. Ну вот прямо как настоящий философ. Понятия не имею, почему днем у него получалось хуже. Наверное, потому что он был слишком измучен, уставал от всех этих проблем на базаре. Он мечтал установить иной, новый порядок. Музафар-и Субхдам, многое из того, что он говорил о жизни и смерти, было похоже на ваши слова. Например, он любил повторять: «Твоя жизнь стоит намного дороже, чем честь тысячи политических партий, дерущихся за наживу». Они оба ненавидели войну. Я наоборот, потому что с ранних лет воевал. Порох, пули и орудийный огонь мне были как родные. Война была у меня в крови.

Они умели убеждать. Я мрачно слушал и просто кивал в ответ на их слова. С той ночи я стал постепенно отстраняться от сражений, и вот настал день, когда я полностью порвал с прошлой жизнью. Я не могу вам рассказать про те времена, Музафар-и Субхдам. Они были моими единственными друзьями, пусть мы с ними и не во всем сходились. Я знал, что они пытаются меня от чего-то оберечь. Они ко мне относились по-отцовски, постоянно переживали за мою жизнь. После того как я уволился из пешмерга, я не знал, куда податься. Они постоянно меня поддерживали, поставив одно условие: чтобы я не лез в распри между курдами.

Мне выделили комнату в домике, который снимали студенты, приезжие из других городов. Комнату я делил с Шариф-и Папула. Аренду за меня платил Мухаммад-и Дилшуша. Он редко приглашал нас к себе в стеклянный особняк — не хотел, чтобы мы ему завидовали, сравнивали свою жизнь с его и переживали. Нам обоим жилось легче, чем Сарьясу Первому. Даже в самые плохие дни я мог приодеться и погулять по базару. А у Сарьяса была не жизнь, а мука. Ему приходилось вставать очень рано, при этом ночевал он в ужасных местах. Иногда мы добирались до его комнатушки в коллективном поселении, увешанной фотографиями гоночных машин, каратистов и странными надписями на арабском, читать которые я не умел. Ночи он проводил на старой металлической кровати, где почти все время лежал в задумчивости. А если заговаривал, то начинал всегда с громкого хохота.