Коты Синдзюку - Сукегава Дуриан

Юмэ закончила читать. Пальцы ее все еще лежали на странице, будто не решались отпустить, боялись потерять опору. Мы сидели молча. Внизу, за красными воротами святилища, шумел Кабуки-тё, и казалось, что этот шум долетает до нас сквозь стеклянную толщу, ту самую, внутри которой все отражается вверх ногами.

Я смотрел на Юмэ. Она чуть улыбалась. Улыбка ее была все той же, как в ту ночь перед Рождеством. В ее взгляде было столько тихой благодарности, что у меня защипало в глазах.

— Знаешь, Яма-тян, — сказала она наконец, — я всегда думала, что эти гортензии… это про нас.

Лунный свет вдруг стал похож на ту самую каплю, внутри которой отражался целый мир: с неоном, ветром, нашими жизнями, перевернутыми вниз головой.

— Да, возможно. Но если честно, меня это уже не так заботит, — ответил я, глядя куда-то мимо, туда, где неоновые вывески Синдзюку тускло мерцали среди ветвей деревьев.

Это была чистая правда. Тот давний стыд, что жил во мне столько лет, словно выветрился вместе с дождями и туманами. Юмэ тихо кивнула, будто тоже это почувствовала.

— Знаешь… я ведь все время думала об этом, — произнесла она тихо. — О твоем первом стихотворении, которое ты прочитал мне. Тогда я ничего не сказала. Не смогла. А должна была.

— Не надо, — я поднял руку, прося ее остановиться, но Юмэ продолжила:

— Нет, послушай. Я ведь… завидовала тебе. — Она слегка улыбнулась. Так, будто сама не верила своим словам. — Завидовала тому, что ты видишь мир иначе. Не тому, что у тебя что-то не так, а наоборот. Ты видел все по-другому. Глубже. И в твоих стихах есть та самая капля, о которой ты писал. Там ведь целый мир, правда?

Я молчал, потому что она, как всегда, попала в самую точку. Что тут еще можно было сказать?

— А я, — продолжала Юмэ, глядя на свои ладони, — всю жизнь видела только поверхность. Людей, слова, улыбки. Все казалось простым, но… когда ты исчез, я впервые поняла, каково это — смотреть и не видеть.

Над святилищем звенели колокольчики, их перезвон растворялся в ночном воздухе. Я вдруг осознал, как давно не слышал этого звука.

— Яма-тян… — Юмэ чуть повернулась ко мне, и в ее глазах дрожал лунный свет. — Мне нужно было сказать это очень, очень давно. Тогда… в ту ночь перед Рождеством. Но я испугалась.

Она глубоко вздохнула, словно набиралась сил.

— Прости, — сказала Юмэ, глядя прямо на меня. — За то, что ушла. За то, что не отвечала на твои письма, за то, что тогда… просто исчезла.

Я открыл рот, но слова так и не сумели сорваться с губ. Только тихий вздох. Все, что я хотел спросить, все, что хранилось во мне двадцать пять лет, вдруг оказалось ненужным.

— Я думала, если исчезну, ты забудешь меня, — шепнула она. — Но, видимо, я ошибалась.

Я посмотрел на нее и понял, что луна в небе точно такая же, как тогда, много лет назад. И все, что мы когда-то не сказали друг другу, наконец было произнесено.

— Спасибо, что пришла, — сказал я тихо. — Это… правда важно.

Она улыбнулась — устало, по-взрослому, но в этой улыбке еще мерцала та девочка с серебряной гортензией.

— И все же, Яма-тян… — добавила она, глядя на фонари под святилищем. — Я рада, что ты остался тем, кто видит мир иначе.

— В молодости, конечно, я переживал, — ответил я, помолчав. — Потерять работу по профессии было тем еще ударом для меня. Но, знаешь, именно из-за этого я и пошел своей дорогой. Прожил жизнь, не похожую ни на чью. И твои слова, Юмэ-тян, о том, что не стоит писать для толпы, стали для меня спасением и буквально открыли мне путь. Стихи и сказки приносят гроши, поэтому я подрабатываю в баре. Наверное, если бы я стал успешным сценаристом, у меня не было бы проблем с деньгами. Но, думаю, тогда я был бы уже мертв. А так… я доволен. Это жизнь, которую я прожил сам, по собственному лекалу. Без подражаний, без масок.

— Я рада. Тогда я действительно рада, — прошептала Юмэ, прижимая сборник к груди. — И знаешь, я все еще люблю кошек. Но теперь читаю о них серьезные книги. И недавно, к слову, узнала нечто удивительное.

— Что именно?

— Все кошки — дальтоники.

— Что? — я невольно улыбнулся.

— Да, — кивнула Юмэ. — Для них главное не цвет, а свет. Их предки охотились в темноте, им нужно было улавливать каждое движение, поэтому цвет для них не имел никакого значения. Зато они знали, как свет дышит. Как тьма рождает сияние. Это помогало им выживать.

— Правда?

— Заметь, днем их зрачки тонкие, как щелочки. Зато ночью — круглые, как луна, чтобы не упустить ни единой искры света.

Я слушал, и сердце мое стало тихим, будто кот, свернувшийся клубком у ног.

— Не знал этого, — сказал я, помолчав.

— Яма-тян, — ее голос стал мягким, почти бархатным. — Думаю, ты был котом. Поняла это, когда читала твои стихи. Поэтому и пришла сказать тебе: если ты все еще мучишься из-за глаз, то не стоит. Просто живи. Доверься свету, который видишь по-своему.

— Спасибо, Юмэ-тян… — выдохнул я. — Значит, я был котом?

— Ага. Поэтому, думаю, мы там и встретились. Ты был тем, кто мог жить на том рисунке кошачьего древа.

— Понятно…

Мы долго сидели молча. В груди у меня будто звякала банка с карандашами. Все перемешалось: свет, боль, нежность, растерянность. Одна из дверей моей души распахнулась, и наружу хлынуло все то, что я годами держал под огромным амбарным замком.

— Если я был котом на том рисунке, — сказал я наконец, — почему ты нас тогда отвергла? Я писал тебе, писал, а ты молчала. На встрече ты была холодна как лед… Почему?

Юмэ вздохнула. Отвела взгляд, подняла подбородок, будто смотрела на небо, которого здесь не было.

— Я… тогда натворила… — ее голос дрожал, слова звучали медленно, как шаги по тонкому льду. — Мне было просто невыносимо стыдно. Я думала, что больше не могу, не имею права видеться или встречаться ни с тобой, ни с кем-то еще. Думала, что должна жить одна и… Возможно, тогда я была беременна.