Я закончил читать и протянул Юмэ книжечку обратно. Она подняла лицо, моргнула пару раз, будто возвращаясь из сна, и снова прижала самодельный сборник к груди.
— Яма-тян…
— Да?
— Спасибо. Я… даже не знаю, что еще сказать…
— Понимаю, — усмехнулся я тихо. — Вдруг услышать такое… наверное, нелегко.
— Я… была такой кошкой для тебя?
— Наверное.
На ее лице отразилось что-то сложное: теплое, но тревожное. Потом, будто прислушиваясь к себе, она слегка повернула голову, глядя на меня правым глазом.
— Мой правый глаз, кажется, все еще переживает.
— Почему?
— Он говорит, что я больше не должна касаться стихов.
— А… левый? — осторожно уточнил я.
— Он говорит, что я снова хочу писать.
Я обнял Юмэ за плечи осторожно, будто боялся, что этот миг рассыплется от малейшего движения. Объятие длилось недолго, не дольше, чем падает звезда. Потом мы вместе поднялись.
— Юмэ-тян, когда окажешься за границей… будь осторожна с водопроводной водой.
— Хорошо.
— И… продолжай писать.
— И ты тоже, Яма-тян.
Ответа я ей не дал. Только подарил улыбку, мягкую, как свет луны, что все еще висела над Золотой улицей.
Мы подошли к ступеням святилища. Я знал, что она скоро поймает такси, уедет, исчезнет в потоке ночных огней. И все равно не хотел смотреть ей вслед.
— Юмэ-тян, давай попрощаемся здесь.
— Да, давай…
— Юмэ-тян…
Она сделала пару шагов назад, подняла руку, в которой держала книжечку.
— Прощай, Яма-тян.
— Прощай.
Она помахала мне. Движение было легким, словно взмах крыла бабочки. Улыбнулась. И повернувшись, медленно спустилась по ступеням святилища, пока ее силуэт не растворился в серебряном свете луны.
Я стоял неподвижно. Казалось, время остановилось, но на самом деле двигалось все, кроме меня. Вокруг были только лунный свет и мое одиночество. Я думал о том, что ничто не знает покоя. Все меняется, что-то уходит, что-то остается. Даже сердца людские зыбучи, как песок в ладонях. Лишь луна остается прежней: ее бледный свет освещает каждую песчинку, уносимую ветром. Наверное, в этом и заключается единственная правда. И потому уже чудо — встретить человека, с которым можно пересечься взглядом хоть раз за всю жизнь.
Я долго стоял так, словно прирос к земле, снова и снова возвращаясь к этой мысли. Телом я был в Синдзюку, но сердцем — где-то далеко, на холодной стороне луны. Вернул меня обратно кот, который вдруг перебежал дорогу прямо передо мной. Редкое зрелище для нынешнего Синдзюку. Кот был молодой, его морду словно покрывала маска.
— Привет, — вырвалось у меня. — Откуда ты взялся?
Кот остановился, обернулся. Узор на черно-белой мордочке складывался в изящную восьмерку. В круглых, как гранатовые зерна, глазах блеснули красные искры. Я медленно присел, стараясь не спугнуть животное. Кот — теперь уже Гранатик — замер, пристально глядя на меня.
— Где ты живешь? — спросил я.
Он чуть присел, коротко мяукнул. Мне почудилось, будто он ответил:
— Какой там адрес…
— А как тебя зовут?
Наверное, зря я протянул руку. Гранатик вздрогнул, отвернулся и стрелой скрылся за главным павильоном святилища.
Я поднялся, снова посмотрел на луну, такую же неподвижную, как и прежде. А потом глянул вниз, на россыпь огней Золотой улицы. Пора было идти.
Посылка из Стамбула пришла месяца через два. Когда я зашел в бар как обычный клиент, Хирото, не говоря ни слова, поставил на стойку картонную коробку:
— Для тебя, Яма-сан. Из-за границы что-то.
Прежде чем я разглядел имя отправителя, взгляд уже зацепился за надпись латиницей: Yume. Я сразу понял, от кого эта посылка. Отхлебнул «Хоппи», вскрыл коробку прямо там, у стойки.
Внутри лежали несколько пакетиков турецкого чая и небольшой стеклянный шарик, завернутый в ткань. На синем фоне черной краской был нарисован глаз. А еще в посылке был плотный конверт. В конверте я нашел аккуратно переписанные стихи из моего сборника. Новая версия «Котов Синдзюку», написанная, должно быть, рукой самой Юмэ. А вместе с ними — один лист голубой почтовой бумаги:
Яма-тян, вот мы и начали нашу жизнь в Стамбуле. Местные жители очень добры к нам, принимают прекрасно. Изучение турецкого языка тоже идет быстрее, чем я ожидала.
Стеклянный узор в виде глаза — это турецкий оберег, назар бонджук. Правда, он похож на кошачий глаз, когда становится совсем круглым? Пусть сила этого оберега поможет твоим стихам и сказкам достичь еще большего числа людей, которым они нужны.
А еще я переписала от руки твоих «Котов Синдзюку». Раз этот сборник был создан для нас двоих, я подумала, что он должен быть у каждого из нас.
Яма-тян, спасибо тебе. От всего сердца. Мы попрощались, но в моем сердце ты навсегда останешься сияющей звездой, что улыбается мне.
Я снова и снова перечитывал строки на голубой бумаге, допивая свою кружку «Хоппи», слегка горьковатого пива, которое всегда напоминало мне о прошлых вечерах. Пальцем я водил по гладкой поверхности стеклянного назар бонджука — турецкого глаза-оберега — и невольно вспоминал взгляд Мамэтаро, того самого кота, что когда-то, четверть века назад, впервые появился в моем окне.
Затем я открыл новую версию «Котов Синдзюку», созданную рукой Юмэ-тян. Из книги выскользнул сложенный листок. Развернув его, я увидел знакомое семейство: Мамэтаро, Тото, Коко — все они были там, будто никогда и не уходили. А рядом с трехцветной Эри я заметил нового кота, которого раньше не было. Кота в маске по имени «Яма-тян». Под его лапками мелко было выведено: «Заблудший кот».
Я долго смотрел на эту робкую, чуть неуверенную мордочку. Ее контуры расплывались, и мне пришлось прижать пальцы к уголкам глаз. Да, плакса остается плаксой, сколько бы лет ни прошло. Что поделать. Но вдруг я кое-что заметил.
Я снова раскрыл «Котов Синдзюку», переписанных рукой Юмэ-тян. И точно. В самом конце, где раньше ничего не было, теперь появилось новое стихотворение. Стихотворение о восемнадцатом коте.
Яма-тян
Блуждать без цели —
моя врожденная черта.
Все вокруг сияет так ярко,
что я замираю на месте.
Дорога вот эта?
Или, может, вон та?
Влюбляться в каждую встречную кошку
тоже моя врожденная черта.
Ведь в глубине ее глаз
я нахожу самоцветы,
неведомые никому.
Может, эта кошка?
Или, может, вон та?
Блуждал я и блуждал,
шел без остановки.
Потому-то я понимаю чувства
других заблудших котов.
Можешь выбрать меня своим ориентиром.
Но правильного пути не существует.
Его и не было никогда.
Лишь оглянувшись,
мы понимаем: вот он, мой путь.
Мяу-мяу-мяу.
Жизнь и смерть для всех одни.
Разница лишь в дороге,
что выберем мы.
У всех глаза разные, и каждый видит мир по-своему.
Назови это слабостью —
но в ней-то и сила.
Буду блуждать и блуждать,
идти без конца.
Такова уж моя природа.
Я заблудший кот от рождения.
Мяу.
