Ковчег Иоффа - Шунина Наталья

Смех продолжал меня душить. Я щипала себя за кончик носа, чтобы остановиться, чтобы заплакать. Мне, на самом деле, хотелось рыдать, но я, как истеричка, смеялась. Я чувствовала боль, но смеялась, смеялась. Мне казалось, что я вот-вот умру в припадке смеха. Мне казалось, смерть летает рядом. Мне было страшно. И вдруг — раз, и я остановилась. Остановилась и легла на постель, прямо в этих сапогах. На постели в сапогах я лежала уже стеклянная, какая-то полуживая. Уже не королева.

А на следующий день… Нет, Витя, нет… Нет, Ваня, нет… не могу».

Теперь я знал все. Отныне точно. Теперь у меня не возникало желание ей писать, звонить. Мне только хотелось знать: почему она сделала мою смерть такой долгой? За то, что сама так долго умирала?

Но был Питер. Была магическая формула из трех «пи» — Питер, письма, пиздец. И по формуле вычислялось мое существование.

Нет, я не пил. Я лепил шарики, сидя в скверике геев у Невского. Я лепил энергетические шарики и вставлял их себе в свадхистану, в аджну. Я держал горловой замок и мула-бандху, сидя рядом с геями, лижущими мороженое. Я пытался принять, что люди бывают разные. Я, на самом деле, ждал следующего письма.

Да, я всегда знал, что моя королева — плохая королева. Клянусь, я пытался понять. Любил? Нет, это не важно.

Это правда не важно. В следующий полдень снова пришло сообщение: «Крылатый лев». Я помчал к Банковскому мосту. Но письма не было! Я обыскал все кругом, но письма не было. Мне необходимо было ей об этом написать. Но я бы тогда сдал себя.

В чем сдал? Понимаете, это означало бы, что я как будто принял ситуацию, что мне мало того, мне нужно еще. Зачем?! Хватит! Но мне было нужно. Я не мог. Меня трясло. Я написал: «Письма нет». Она, конечно, и не клала письма ко льву, потому что мгновенно ответила: «Бык». Это значит, у ворот бывшего мясокомбината имени Кирова. Я проехал туда полгорода. Мчался, как бык. Письмо было.

«После произошедшего вообще странно, что следующий день настал. Это был первый день каникул. Он, конечно, всегда был хорошим папашей, расписывал мои каникулы наперед. Конная там Школа в Карелии, лагеря языковые, регаты. Тут вспоминается ее противное “education plus entertainment”. На этот раз я должна была ездить на ипподром, лепить из глины горшки и заниматься компьютерной графикой с англоговорящим web-дизайнером. Еще подтягивать математику.

Я открыла глаза в то утро и захотела умереть. Меня совсем не радовало, что мымра сгинула. Мне было мерзко от вчерашней истории. Я лежала до последнего. Он не заходил, не торопил на ипподром. Я почистила зубы и без завтрака ушла. Только в автобусе увидела, что взяла его зонт. На этот раз неумышленно.

И мне казалось, что на этот раз он купит себе новый зонт, положит в свою комнату, и больше не останется места этому ритуалу. Но и ритуал был блефом… Я обманывала. Я была куда более собранной, чем пыталась ему показаться.

На ипподроме было две новости. Ушел наш прекрасный тренер. Его временно замещал какой-то грубый чалый мужик. Я смотрела на загривок — такой мясистый жировой валик, обсыпанный прыщами, — и думала: «Какого х…?» Не знаю, из какой конюшни этот тренер вылез… Появился и новый жеребец. Красивый, буланый.

Тренер указал мне на него. Я села. Немного проехала, потом чуть пришпорила, а он перешел на галоп. Видно, застоялся. Тренер стал ему орать. И эти шестьсот килограммов подо мной взбесились, жеребец рехнулся. Он понес меня. Тренер орал уже и на меня, причем с бранью, чтобы я не наклонялась вперед и сама не посылала коня галопом. Больной идиот! Как я могла посылать — я практически сразу потеряла контакт с поводом и вообще не могла выпрямиться. Потом тренер стал орать, чтобы я пилила рот коню! Дальше жеребец стал скидывать меня, я еле держалась в седле. Этот конь колбасил меня. Со мной никогда не случалось такой жести. Это реально страшно.

Каким-то чудом его удалось остановить раньше, чем я вылетела из седла и размозжила себе голову. И все чуть ли не аплодировали чалому. Типа он такой профи. Но он же и испугал жеребца! Потом, правда, говорили, что якобы этого застоявшегося коня намеренно подсунули, чтобы не пустить нового тренера на должность. Короче, оставлю эти интриги.

Ты можешь себе представить, какая я вышла? У меня тряслись руки, ноги, лился градом пот, болели задница и спина. Чувство, что гипервибратор врубили на полную мощь. Я клялась, что больше ни за что не поеду верхом.

После ипподрома я должна была пообедать и ехать на глину. Разумеется, никакой глины с таким тремором. Я добралась до дома, поела, упала на кровать и уснула. Проснулась я от его голоса. Он пел! Какую-то нафталиновую дрянь из русского рока. Боже, оглуши меня, это невозможно. И его медвежий рев, и сама композиция… Он лежал на диване перед телеком, на котором без звука скакали, видимо, бывшие кумиры, и с закрытыми глазами пел. От него несло алкоголем.

Одна рука его была зажата в кулак, другая свешивалась. Странные чувства взыграли при виде этой сцены. Даже не хочу лезть в эту выгребную яму. Много там чего было. Я присела рядом с ним. Он был никакущий. Вдруг у меня промелькнула мысль, что я могу сделать с ним все, что хочу. Он практически беззащитный. Отчим даже не замечал, что я сижу рядом. Он пел с закрытыми глазами. Я положила ему руку на глаза и стала целовать в губы. Он не откинул меня. Он тоже целовал меня и очень страстно. Потом я легла на него. И он стал гладить меня по попе, по груди. Глаза его были уже открыты. Они были затуманены. Не в себе. Но открыты. У меня спирало дыхание от страсти. Но я не отдавала себе отчет. Зачем я это делаю? Зачем, Вера? Тогда мне казалось, что я просто хотела поиздеваться над ним, подшутить.

В какой-то момент я вскочила и убежала. Я побежала в гостевую спальню и спряталась под кроватью. Я так не делала, наверное, лет пять! Какая глупость! Я скукожилась там, как щенок. Мне было страшно. Я не верила, что пошла на это. И в то же время я размышляла, не пойти ли мне дальше.

«Я предъявлю ему пятно. Я обвиню его в том, что он лишил меня девственности», — думала я мстительно, задыхаясь от пыли, от сумасшествия. Но я не понимала, за что я ему мщу! Клянусь, я не понимала. За то, что он меня облагодетельствовал, из грязи вытащил? За то, что три года он любил ее и сейчас из-за их расставания не находил себе места? За то, что он лицемерно представлял меня обществу своей дочерью, но юридически я была никем? Любил ли он меня! Или он любил свою правильность, любил свой широкий жест, вроде как паршивую овцу на ноги поставил?

На следующее утро он вел себя как ни в чем не бывало. Хэзэ. Все это было так зашкаливающе, так чрезмерно, что мгновениями мне казалось, я выдумала вчерашний эпизод, что меня долбанул конь. Да, целую неделю я ходила с ощущением, что всего этого не было. Бред. Просто бред, Вера. Тебя долбанул конь. В конце концов, я даже поверила, что этого не было.

Он ходил смурной, неразговорчивый. Но по его виду нельзя было сказать, случилось ли что-то между нами, или нет. Больше он не напивался».

Глава 11

Я чувствовал, что подсел на ее письма. Да, мне давно все стало ясно. Но я ждал следующего и следующего письма. Эта пытка, понимаете, была мне близка. Вы точно понимаете. Я вам говорил. Вы знаете почему. Да, я знаю, что раб. Но поверьте, я напишу когда-нибудь гимн свободе. Я освобожусь. Я предъявлю компромат. У меня же был компромат на Школу. Нет, я не хочу никого шантажировать. Мне нужно узнать развязку, и я начну действовать.

Следующее письмо было у коня на Аничковом мосту. Когда получил сообщение «Конь», я как раз шел по Невскому. В моей голове уже давно складывался питерский бестиарий. Я перемещался отныне от зверя к зверю. И сам был киноцефал.

Раньше мне это перемещение приносило бы удовольствие, сейчас же оно, наоборот, нагнетало тьму в моей душе. Но ничего поделать я не мог. Да и прекратить это измывательство над собой тоже. Нет, если быть точным, я знал, был уверен, убежден: воля моя не растоптана. Я обязательно проявлю ее, словно шарахну булавой. Но прежде необходимо узнать все.