Ковчег Иоффа - Шунина Наталья

Конь! Я ринулся к Аничкову. Письма я не нашел, однако что-то задержало меня. Нет, я совершенно не просчитывал других коней. Меня задержал этот тягучий коктейль из меланхолии Фонтанки (те замедленные отблески воды) и моих переживаний. Я стоял по самому центру. Мне кажется, нейтральнее положения быть не могло. Я был ножкой циркуля. Стоял ровно. Грустно. И вдруг… увидел ее.

Признаться, вначале я подумал, что длительное изучение каменного бестиария привело к констелляции структур бессознательного, и фигура передо мной, к прискорбию, является результатом моей сверхинтенсивной психической деятельности (ну не верил я жизни, не верил!).

Тем более фигура эта была в пижаме и на каблуках. Пижама — из дымчатого шелка с ниспадающими широкими рукавами — имела тот же матовый меланхоличный блеск, что и Фонтанка. Одеяние было как-то слишком просторно и воздушно. Кажется, размера на два больше, чем нужно.

На голове у фигуры был козырек на резинке, алый и прозрачный. Он не защищал от солнца и не берег макушку, короче, был бессмысленной вещью в условиях пасмурной погоды. Из-за козырька виднелась кислотно-алая макушка. Такой же алый платочек был повязан вместо браслета. В руках был зажат черный конверт.

В общем, что-то в этом образе было от туч и химер. И смотрел я на него, как смотрят на продукты конденсации водяного пара или каменные изваяния, — спокойно.

Тем временем фигура молча протянула мне конверт и пошла дальше. Тогда у меня и отпала челюсть: конверт был настоящий! Я понял, что это не глюк, не пар, не хренова констелляция. Я развернулся. Вера удалялась медленно и грациозно. Каблуки задавали ее бедрам какую-то новую пластику. Шелк струился и дразнил. Она была очень красива. Но я опомнился. И снова развернулся. Нет, нельзя смотреть ей вслед. Это все равно что смотреть в глаза Горгоны.

«Да, ему доложили о жеребце. Благо, не преуменьшили. В тех красках, которые соответствовали моему восприятию произошедшего, — адская жесть. Он завернул ипподромы и глины. И это меня порадовало. Может, покажется странным, вроде как это очевидно, но я обрадовалась, что он не хотел моей смерти.

Короче, занятия он завернул. Оставил только компьютерную графику. Теперь он стал меня образовывать энергоинформационно. Он сам не хотел быть моим ментором. Говорил, что нет времени. Ты знаешь специфику этого образования. Мне кажется, что тогда до меня стали доходить некоторые мои мотивы. Я стала чуть спокойнее. Сдержаннее. И его отношение ко мне постепенно стало лучше. То есть он просто стал со мной разговаривать.

Говорил он по-отечески. Однажды позвал меня в ресторан на ужин, разрешил мне бокал вина (ха!). Говорил о том, что возлагает на меня надежды, что многое в меня вложил, вырастил как дочь (ну-ну, и взгляд его тогда упал на мою грудь, благо, она подросла уже). Ну и харизму ты его знаешь. Если бы на моем месте была другая девушка, то она бы ему точно поверила.

Но мне не нравилось, что он говорит и как он говорит. Меня в корне не устраивало, когда он педалировал, что я ему дочь. Просто не нравилось. Ведь по факту это не так! Зачем врать?! Зачем строить мину „лучший папаша“?

Меня это бесило и заводило.

Уже тогда я обучилась, как бить в муладхару. Сам же меня и научил! Сам отправил. И я начала прокачку. Отчим вначале раскраснелся, потом расстегнул пуговицу рубашки, словно она стала давить ворот, а потом так подозрительно на меня посмотрел. Это было очень странно: мы смотрели друг на друга. Я — желая узнать, действует ли, а он — точно пытаясь понять, не показалось ли.

Но это было мгновение. Потом произошло нечто! Ты не поверишь. Если бы это было не со мной, я бы точно не поверила. Он ответил мне тем же! Я почувствовала такой поток, все это было так приятно, стыдно, ужасно… Ужасно! У меня бежали мысли: „Может, я надумала? Может, это все изнутри?" Но нет же, он бил меня моим же оружием. Точнее, привязывал, заставлял желать. Урод! Все возмущалось во мне. Мне кажется, что тогда я еще не во всем себя понимала, но пообещала…

Всю ночь потом я не могла уснуть. Меня так и подмывало заявиться в его спальню, запрыгнуть на него и предъявить!»

А на следующий день у верблюда я нашел такое письмо:

«Как-то раз я подсыпала ему виагру. Нет, начну с другого бока. Короче, в Школе нам стали вещать про трансгрессию, слом шаблона. Ну, ты сам знаешь, как они поют, что мы имеем право на индивидуальность, и индивидуальность — это, по сути, самое высшее, что может быть. Воля Бога. У меня вот точно была индивидуальность. Я хотела подтолкнуть отчима к признанию этой индивидуальности. Я, конечно, очень злая. Но зато я признала это свое свойство. Вот вам моя индивидуальность!

А план был простой. Давно уже за мной волочился один парень. Сынок состоятельных родителей. Он был мне совершенно не интересен. Вы вот считаете, что мне нужны деньги, да? Нет.

Я попросила его одолжить мне на сутки полмульта. Думала, что не принесет. Объяснила, конечно, что точно отдам. Даже не через сутки, а прямо на следующее утро. Не знаю, как и где он их взял, однако он заявился ко мне с папочкой пятитысячных. Пересчитывать я не стала. Поцеловала в щеку. Поднялась наверх. Папку с деньгами оставила открытой на кухне.

Отчим пришел в тот день чуть позже обычного — и тут же ко мне. Типа что это. У меня, конечно, очень стучало сердце. Я как будто по лезвию бритвы ходила. „Деньги", — говорю, а сама еле дышу от страха. Мысли несутся. Может, не надо? Ведь в два счета выгонит. Доиграюсь ведь. Он опять спрашивает. За рукав трясет. Я молчу. Боюсь. Все еще сомневаюсь. Очень уж игра опасная. Вот так лишиться всего!

„Что это за деньги?" — повторяет он. „От мужчины", — цежу я и хоть и не смотрю прямо в его сторону, улавливаю выражение лица. Боже, что это было за выражение! Нет, в отношении его прошлой женщины не было таких чувств.

„От какого мужчины?" Я говорю так равнодушно, якобы мне пофиг, хотя у самой поджилки трясутся: „Слушай, только не надо этого ретроградства, ладно? Нынче все так делают, выставляют на виртуальный аукцион плеву, и все тут, моя недорого зашла, к сожалению“. Он дал мне пощечину, схватил с перекошенным лицом и стал трясти. Мне кажется, такого бешенства я в жизни не видела.

Он тряс меня минут пять, открывая беззвучно рот. А потом только процедил: „Сука“.

Но гнев, понимаешь, это тоже чувство. Я вызывала в нем чувства! Я это знала. Но мне было очень больно. Я не могу передать. Это немыслимая мука. Тогда я хотела казаться хуже. У меня были на то мотивы. Но я была девственницей. Я стала рыдать. И это уже не была игра. Я закрылась и почему-то стала говорить: „Прости меня, это все из-за того, что я люблю тебя. Выгони уже меня, наконец, и дело с концом". Хотя я не планировала это говорить! Оно само вылилось. И я свернулась в комок. Мне казалось, что это не я сказала. Что кто-то за меня сказал. Так это правда или ложь? Я ничего не понимала. Он метался по комнате. Реально метался. Хватался за волосы. Его возгласы. Восклицания. Это продолжалось очень долго. Я молила меня выгнать. Мне все стало противно. Мне стало противно жить. И уж тем более рядом с ним.

Разговоры продолжался очень долго. „Я всегда все делала для того, чтобы ты меня выгнал! Из страха, что ты меня выгонишь, делала, понимаешь? Почему же ты не выгоняешь? Я сирота. Я никто!" — кричала я. Он тоже смотрел на меня с мукой. Не передать этот взгляд. Лучше в Неве утопиться. Под конец, не помню уже как, с чего именно, он меня обнял. Очень крепко прижал к себе и стал гладить по волосам, как бы успокаивая. Я плакала у него на груди. И мы так стояли у окна очень долго. Я пищала: „Прости".

Утром я вскочила в лихорадке. Папки на столе не было! Полмульта! Он решил конфисковать! Что мне отдавать?! Меня прошиб пот. Я слышала, что он проснулся. Я ходила по квартире тихо, пытаясь догадаться, куда он мог деть папку. Боже, как я могла так сглупить! Что мне теперь отдавать? Как из этого выпутаться?»