Ковчег Иоффа - Шунина Наталья

Глава 12

Прочитав последнее письмо, я снова пошел к дому-утюгу. Моя смерть была очень долгой. Признаться, я мнил, что понимаю ее замысел: растянуть муку, заставить встать на ее место, вызвать хотя бы проблеск жалости, показать длительность этого проклятого притяжения. Ох, как я был наивен, насколько хуже оказалась причина, по которой она взялась за эти издевательства!

Зачем я тогда пошел к дому-утюгу? Зачем сделал свою жизнь еще более невыносимой? Это был будний день. Марленович служил в комитете. Когда я его увидел, то похолодел. Я ожидал, что во мне разорвется ярость. Боялся пробуждения «киноцефала», боялся, что брошусь на него в состоянии аффекта, повалю, вцеплюсь в горло. Но нет. Произошло нечто совершенно другое. Но это было ужаснее.

Я стоял. И вот вышел он. Вышел на обед. У меня не дрогнул ни один мускул. И я подумал так спокойно: «Она его хочет убить моими руками». Я не знаю, почему я так подумал. Разве об этом она писала? Она писала, что любит… А следом прилетело что-то еще более страшное: «Я его не убью. Его убьет эта пустота во мне».

И только тогда я обнаружил пустоту. Это покажется странным, но все это время я не замечал. Я не замечал это губительное ничто, этот смертельный свищ. Я не видел, как пустота эта инкапсулировалась во мне. Не видел, как капсула росла, как захватывала и интегрировала части моей личности, засасывала энергию.

Я пошатнулся. Вместо того чтобы накинуться на него, я пошатнулся и в какой-то ужасной прострации пошел прочь. Он меня не увидел.

Следующее сообщение от нее пришло в полночь того же дня. Моя способность к рефлексии сильно видоизменилась. Я не кричал, что это уже измывательство. Нет, я просто встал с постели, натянул джинсы и вызвал такси, как будто меня что-то вело. Я поехал на другой конец города, чтобы у аиста на улице Верности взять письмо из ее рук.

Ее тонкие руки. Глаза при свете фонарей. Ногти раскраски «леопард». Мы не здоровались. Я не душил ее. Она ни о чем не спрашивала. Она передала письмо. Знаете, в тот миг (может, из-за контраста тех скучных фонарей «спального» района с ее инфернально-шелковыми балахонами) мне показалось, что она не человек. Я спросил себя: «Есть ли у этого зла дно?», а потом подумал: «А зло ли это?»

Письмо было таким:

«Отчим конфисковал деньги. А парень — вот цена любви — стал груб. Он требовал деньги, унижал, третировал. Дошло до того, что он стал мне угрожать. Нет, для меня это ничего не значило. Я почему-то всегда знала, что любовь — это подлость и обман. Не знаю даже, откуда.

Во мне это вызывало не боль, а злость. Мне казалось, что именно тогда я пообещала себе, что если когда-то займусь сексом, то только с превосходным умыслом. Чтобы не было этих соплей, слез, воздушных замков, а затем разочарований.

Я не могла себе объяснить поведение отчима. Тогда я думала, что это какая-то высшая свобода — творить то, что хочешь, не озираясь, не оборачиваясь, не сверяясь. Тогда я думала, что свобода заключается именно в том, чтобы творить, скажем так, выходящее за рамки, темное. В чем же еще свобода воли? На семинарах нам рассказывали про необходимость поиска своей индивидуальности. Они, конечно, предлагали техники для нахождения ее. С каким презрением я смеялась внутри себя! Мне не нужны были техники.

Я нашла ее, нащупала, несмотря на юный возраст. Единственное „но“ — я ее боялась. И я постоянно вела диалог сама с собой. Это вынос мозга, Ваня. Мне казалось, один мотив я намеренно затемняла, меняла на другой, потому что в таком гипертрофированно черном цвете мне было легче принять саму связь.

Это была длительная игра с самой собой, игра в подтасовку. Насущной моей необходимостью, как ты понимаешь, были полмиллиона.

Мне, действительно, отравлял жизнь тот парень (справедливости ради, ему тоже отравляли жизнь, потому что деньги были не его).

И мне казалось, что цинизм, с которым я решила, что подсыплю Марленовичу виагру, соблазню его, а потом-таки заставлю выдать мне положенные деньги (и далее, конечно, приобрету финансовую свободу и юридическую полноценность) — этот цинизм отражал реальную картину.

Нет, разумеется, я не хочу выставить себя эдакой пташкой, которая только защищалась цинизмом. Это тоже неправда. Но все-таки за той установкой, за тем мотивом с возвращением полумиллиона лежал другой мотив. Куда более устрашающий и ужасный. И если к цинизму мое сознание привыкло, то от скрытого мотива меня бросало в дрожь.

И если до того времени все мои попытки соблазнения носили как бы полубессознательный характер, то отныне я вполне осознанно думала о том, что заставлю его трахнуть меня. С одной лишь разницей — я каждый раз подменяла причину, почему мне это надо.

Тут еще надо сообщить о том, что я была частично фригидна. Я не уверена, что знаю, что значит этот термин с медицинской точки зрения. Но доложу, что заставляло меня так думать.

Многие мои приятельницы к тому моменту уже имели какие-то отношения. Они рассказывали мне обо всем в подробностях. Что-то я и сама читала, хотя и не скажу, что подобная литература интересовала. Инстинкт, значит, половое созревание, выплеск гормонов.

Нет, у меня все было не так. Мне не хотелось секса самого по себе (более того, мне казалось, что более омерзительного процесса не будет в моей жизни). Секс меня интересовал только с точки зрения власти, которую он открывал. Меня не возбуждали поцелуи и ласки (я об этом не рассказывала ввиду незначительности, но парочка ухажеров у меня была). Я чувствовала, что могла жить девственницей хоть до сорока лет. Ни один красавчик, ни одно тело, ни один ум не вызывали во мне того, о чем говорили мои приятельницы.

Похоже, меня заводила власть. Но ни с кем я не чувствовала возможности этой власти. Напротив, ощущала какое-то убогое и косое влияние на себя.

И только с ним я ощущала будущую безраздельную власть, как если бы я сразу становилась во главе империи. И как же мне было гадко думать о поступательности, о том, чтобы идти к чему-то шагами, медленно. Нет, дело не в скорости. Меня интересовало только мгновенное преображение, сиюминутная трансформация из никого во все. Именно этого требовала моя природа. Именно так становилось очевидным мое истинное положение».

С того письма мы виделись с Верой каждый день. В этом, конечно, было нечто унизительное. Ведь я не уезжал. Я Ждал. Ждал, когда она скажет это. А она демонстрировала свою власть надо мной. Но потом я стал принимать эту исповедь. Что-то перещелкнуло.

«Я купила виагру. Вот уже пару дней таблетки лежали у меня в трюмо. Мое трюмо все больше напоминало ее тумбочку. Росло количество баночек, бутылечков, хреновых аромамасел. Потом я приобрела себе полупрозрачное кимоно. И парик с такой же укладкой, как у нее. Все это я делала со злостью.

Я хотела быть собой. Только собой. Но мне как будто нужно было исполнить и ее роль. Зачем? Зачем я это делала? Я не знаю. Усыпить его бдительность? Нет. Мне было противно то, что я делала. Но я не могла иначе. Мне нужно было надеть хоть на время эту маску. Ее маску.

Ситуация с моим „кредитором" накалялась. Обычно я отдавала ему семьдесят процентов от того, что мне давал Марленович на текущие расходы. Но в эту неделю я не могла отдать ничего. Кимоно — пять штук, парик из натуральных волос — четыре с половиной тысячи, ну и стоимость лучшей виагры. Отдать было нечего.

„Слушай, я отдам тебе всю сумму. На этой неделе отдам все“, — говорила я парню. И снова на меня лился поток грязи. Терпеть это уже не было сил. Я положила трубку.

Еще пару дней я ходила в каком-то тормознутом состоянии. Это были как раз дни семинаров. „Добра и зла нет, есть энергия и информация"; „Люди живут во власти эгрегоров, эгрегоры ими управляют, человек нового энергоинформационного уровня — это человек свободный…"