Книжный дом на Амуре - Аксенова Мария Дмитриевна

— Что же он вечно приезжает, у дома твоего маячит, тачкой своей крутой красуется? И ты, только его увидишь, не идешь, а порхаешь мимо, до того счастливая, что аж светишься вся изнутри… — Гера убрал ее ладонь со лба и отстранился.

— Не понимаю, о чем ты, — обиженно и расстроенно ответила Аленка, замечая, что люди вокруг расходятся, озираясь. Она желала уйти вслед за ними, вытечь, исчезнуть из памяти этого места и этого разговора. — Петр назойливый и глупый. Проходу не дает. Не понимаю, чего он вечно ждет у моего дома. А я показывалась на улице, только когда появлялся ты. И от счастья, может быть, светилась только поэтому. Если ты так ничего и не понял, то ты еще глупее, чем Петр твой.

Она обиженно сложила руки на груди, нахмурилась и рванула прочь. Гера в попытке остановить ее поймал за руку, притянул ближе.

— Так ты что же, и в город к нему не собиралась? — Дыхание Геры будто подхватил озерный ветер, придавая силы порывам и страстям.

— Нет…

— И перспективы его тебе не нужны были?

— Да нет же! Какие еще «перспективы»?.. Я сразу ему от ворот поворот дала — только он не понимает ничего. А как заглянет, так не выгонишь. Надоел мне, ужас…

— И любви у вас никакой не было?

— Нет, конеч…

Оборвав Аленку на полуслове, дернув локтем, будто поставив в воздухе галочку, закричав куда-то в небеса счастливое «ес!» и вытирая мокрое от первых капель лицо ладонями, Гера вдруг осознал, что больше ни за что не готов быть нерешительным и несмелым дураком.

— Да к чему ты это все?.. Расспросы, расспросы… — Аленка нервничала, жалась от сковавшего берег холодного ветра, озиралась на бегущих, предчувствующих ливень людей.

— Я-то?

— Да, ты!

— Люблю тебя, вот чего…

Бросив рваную фразу, Гера уверенно и крепко заключил Аленку в объятия, одновременно украв ее поцелуй. С нахальным напором, будто штурмуя неприступную крепость и не оставляя шанса вырваться из плена, он продолжал прижимать ее к себе и целовать, пока она не перестала биться и отталкивать его, будто хрупкая, пойманная в клетку птичка. Сдалась она через пару мгновений, потому что на самом деле взаимно мечтала о том же. Обвила его крепкую шею тонкими запястьями, прижалась, подтянулась, встав на носочки, чтобы оказаться еще ближе, будто это было возможным теперь, когда они и так сделались одним целым. Дождь хлынул сильнее, мелкий и частый, точно из садовой лейки с широким, щедро продырявленным носом. Но, не чувствуя мира вокруг и земли под ногами, не теряя больше времени, которое теперь становилось другими воспоминаниями, и теряясь в собственных эмоциях, так долго погибавших в нерешительности, их губы неловко смыкались в поцелуе, его руки крепко, но бережно грели ее в объятиях, а она дрожала и становилась хрупче, невесомее, нежнее.

Леонид Маркович слышал весь разговор, видел дождь, видел жизнь и медленно, не боясь промокнуть, шел к сидящим в машине. Ожидавшие внутри, не решаясь тревожить чувства, которые оказались сильнее стихии, смотрели сквозь дождевые струйки на окнах, как в сильных объятиях Геры пряталась от дождя и холода хрупкая Аленка. Наблюдали, как липнет к ее полупрозрачному телу тончайшая ситцевая ткань намокшего до нитки платья. Как льнут завитки ее волос нестройными прядками к шее, лбу и щекам. Как Гера кружит ее, останавливаясь, чтобы снова поцеловать, и как кружатся их головы и мир вокруг, заставляя дождь лить сильнее, а воспоминания всех и каждого прорастать глубже.

Глава 23

Что, если никакого прошлого, будущего и настоящего не существует? Что, если такты и ритмы дробятся, отзываясь колючим эхом, толкают секундную стрелку дальше, в невозвратность, а она кружит и существует снова и снова в одном лишь незыблемом, конечном и продолжающемся «я». Пока есть человек, душа, ритмика сердечной азбуки — в этот самый момент все и существует, начинается и продолжается. И все конечно-завершаемо, когда старость, пролистнув жизнь, закрывает последнюю оставшуюся страницу. Все еще держится примерно пару звенящих мгновений, несколько недопитых вдохов: память прокручивает на повторах острые моменты — те, что подарили эмоции, и те, которые не сбылись; сделанное и несовершённое мечется, расплескивая ускользающую важность и нужность, становясь ничем; смыслы и помыслы меркнут — миг, пока рука судьбы дочитывает последнее весомое предложение, всматривается в точку, если она проставлена и рукопись не оборвалась на полуслове. Потом книга закрывается, история окончена — жизнь окончена.

Все держалось и держится на одном только «я» — том, что существует в этот самый момент, том, что живо, пока живо. Но понимаешь это где-то под конец, а порой и вовсе не успеваешь понять, что ценное было в этом самом «сегодня». Пока «я» есть.

Леонид Маркович сидел на крыльце, держа на коленях Кешу, поглаживая его пятнистую спинку и любуясь пышностью своего сада. Сочная листва приобретала уже тяжелый темно-зеленый оттенок, шелест и стрекот вечной жизни понемногу стихали, готовясь к осеннему сну.

Он вспоминал уютные книжные посиделки, думал о том, что все когда-нибудь заканчивается и начинается новая — другая жизнь. Скоро в обновленном большом книжном доме закончатся последние ремонтные работы и наступит день «книжного переезда». Гера с Анатолием и Кузьмой упакуют бесчисленные книжные коллекции этого дома, отвезут их, чтобы расставить на красивых темно-коричневых, с прожилками деревянного сруба полочках. Подаренные волонтерами со всего края и совершенно новые книги, которые пока ждут в тяжелых плотных коробках, тоже займут свои места. Радостные и немного пугающие перемены вот-вот случатся.

Он вспомнил, как при последней встрече Агата улыбчиво и заботливо говорила, подавая чай и блюдца с ломтиками морковного торта:

— Наверное, это наша последняя встреча тут, у вас дома… Нужно обязательно запомнить и сохранить в сердце этот теплый момент.

Некоторые события и знаменующие их фразы звучат радостно и печально одновременно.

Он вспомнил, как ждал, чтобы скорее отцвел ковыль, потому что тогда один из этапов жизни должен был закончиться — тот этап казался невыносимым, дурным, неуместным. Прежняя хозяйка должна была забрать Кешу, когда отцветет ковыль. Но Кешу забрал ее внук намного раньше, а потом кот, видимо, снова сбежал, возможно в пути, на какой-нибудь остановке у заправки или из-за спущенного колеса.

Сейчас он ни за что не отдал бы питомца, друга, родное существо — сколько бы ковыля ни потребовалось для того, чтобы отгонять «другие руки».

Домашние встречи книжного клуба тоже ворвались в жизнь Леонида Марковича неожиданным сотрясением почвы под фундаментом его крепости. Но вторжение оказалось сродни большому семейному совету — без него невозможно было найти силы к завтрашнему дню.

И пусть порой Анатолий в шутку сравнивал Леонида Марковича с портретом Дориана Грея — портрет действующего героя, напротив, становился прекраснее. Облик хозяина роднился с обликом места — да, каждый гость помогал понемногу: стричь непослушные сухие ветки кустарников, пропалывать сорную траву, прикапывать слабые всходы и уносить с фигурных грядок погибшие или высушенные солнцепеком цветы. Место и человек были едины и хорошели благодаря тому, что впустили в свои жизни, доверили свою душу доброму дружескому участию и стали деталью важного дела.

Он вспомнил, как Агата сказала, что если перечитать книгу, то можно открыть много нового и с нового ракурса увидеть сюжет. Или влюбиться уже не в главного, а во второстепенного героя. Да и смыслы посыплются другие, точно ты никогда раньше не открывал этих страниц. Сам Леонид Маркович тогда подумал, что то же применимо и к жизни, если вовремя осознаешь и выручишь для себя второй шанс. Хотя, наверное, вторых шансов может быть сколько угодно: он ведь, оставив городскую жизнь, не особо поначалу нашел себя, а потом еще долго сопротивлялся, когда уже ступал на верный путь.