Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ

— Надеюсь, уже не начнут. Мне бы очень хотелось, чтобы на земле никогда больше не было войны.

Я посмотрела на Тама. На моей памяти еще ни один мальчишка не говорил такого.

— У тебя в семье кто-нибудь воевал?

— Папа… Он вернулся с фронта в ужасном состоянии. Но нам еще повезло. Многие мужчины в нашей деревне не вернулись вообще. А у тебя?

— Мой дядя Тхуан погиб. Дядя Дат потерял обе ноги. А папу мы ждем до сих пор. — Я почувствовала, как к глазам приливает жар, и крепко зажмурилась, чтобы не расплакаться перед мальчишкой, которого толком не знаю.

— Мне жаль… а давно ты не видела папу? Нет ли о нем вестей?

— Семь лет, девять месяцев и двадцать пять дней, — я достала из кармана деревянную птичку. — Папа вырезал ее мне в джунглях. — Сдерживать слезы стало невозможно.

— Тш-ш-ш, — Там прижал палец к губам и поднес птичку к уху. — Так-так, — он кивнул. — Ага, спасибо, пташка! — Он выгнул бровь. — Хочешь поговорить с ней, пташка? Хорошо, сейчас передам!

Он приблизил птичку к моему уху.

— Слышишь, что она говорит?

Я покачала головой, улыбнулась и вытерла глаза.

— Что ты особенная девочка, принцесса, и лучше тебе со мной не водиться.

— Почему это?

— Потому что я nhà quê. — Там назвал себя деревенщиной. Он выпустил из рук рюкзак и отошел от меня. Потом наклонился пониже, делая вид, точно вспахивает поле. Постучал себя кулаком по спине, утер со лба невидимые капли пота, снова приступил к вспашке. Выглядело это до того потешно, что я не сдержала смеха.

Пока я ехала домой на велосипеде, Там всё не шел у меня из мыслей. От его глаз, улыбки и теплого голоса кружилась голова. Я велела себе позабыть о нем. Мужчины нередко бывают негодяями, взять хотя бы тех, кто мучил маму. А я совершенно не знала, что Там за человек. И потому не стоило так легко ему доверяться.

Вернувшись домой, я застала дядю Дата сидящим на полу. Он мастерил новое корыто для свиней и насвистывал.

Мама стряпала на кухне, и оттуда разливался аппетитный аромат.

Она бросила на меня взгляд через плечо.

— Покорми живность, а то она меня скоро с ума сведет.

— Конечно, — я рассмеялась. — А что ты готовишь?

— Тофу в томатном соусе с кориандром.

Мой желудок возликовал. Давненько я не ела этого лакомства, а ведь мама готовила его просто божественно.

— А скоро у нас обед? — дядя Дат поглядел на часы. — Нюнг придет с минуты на минуту.

— Тоже жду ее не дождусь, — мама бросила немного шпината на шипящую сковороду.

Когда я закончила кормить животных, стол уже был накрыт. Нюнг раскладывала палочки. Она так исхудала, что видны были синие вены на тыльной стороне ладоней. Я надеялась, что дядя Дат о ней позаботится, но как, если он безработный?

— Как тебе новая школа, нравится? — с улыбкой спросила Нюнг.

— Уже не новая, но мне очень нравится, тетушка, — ответила я и снова подумала о Таме.

— А что ты хочешь изучать в университете?

До чего здорово звучало это слово — «университет». Я очень хотела в него попасть.

— Пока не знаю, тетушка, — вздохнув, ответила я. Меня зачаровывали слова, но я сомневалась, что мне хватит смелости стать писательницей. Я читала книги Фунг Куана, Чан Зана, Хоанг Кама и Ле Дата — авторов, которых посадили в тюрьму как участников движения Nhân Văn Giai Phẩm [34]. В середине 1950-х в своих работах они отстаивали необходимость свободы слова и соблюдения прав человека, и, читая их, я вспоминала о дедушке, который жил в ту же эпоху и разделял те же либеральные идеи. Вместе с тем я твердо уяснила, что писатели часто сталкиваются с проявлениями государственной цензуры. Как писал поэт Фунг Куан, «цирковой артист балансирует на канате, и от этого зрелища захватывает дух, но куда сложнее быть писателем, который всю жизнь идет тернистым путем правды».

Я понимала, что если стану писательницей, то, как и Фунг Куан, буду честно рассказывать о том, как вижу этот мир. И не смогу плясать под дудку тех, кто обладает властью.

— Надеюсь, ты станешь врачом, Хыонг, — заметил дядя Дат. — Твоя мама сможет многое тебе рассказать о целебных растениях. Они творят чудеса, — он подмигнул Нюнг, и та зарделась.

Мама с улыбкой наложила дяде тофу.

— Когда выходим?

— Через полчасика.

— Я принесла апельсинов и благовоний на алтарь Тханю, — сказала Нюнг.

Мама кивнула.

— А я приготовила мешочек риса его родителям.

— Какие вы умницы, — шепнул дядя Дат, и я порадовалась, что мама и Нюнг взяли на работе отгул, чтобы пойти с ним. Ровно три года назад его друг погиб в джунглях, и дядя Дат хотел зажечь благовония в его честь. Но рассказать безутешной семье друга о последних минутах его жизни, оборванной бомбардировщиками, было тяжело.

Дядя Дат беспокойно заерзал на стуле. Несколько раз он оборачивался и смотрел на кухонный шкафчик. Перед ним стоял стакан воды, и он то и дело вперял в него взгляд.

— Что-то случилось? — Нюнг коснулась его руки.

Он покачал головой.

— Сестрица Нгок… Можно мне немного спиртного?

Он повернулся к возлюбленной.

— Я тебе не говорил… у меня… гм… есть проблемы.

Она положила палочки.

— Да, дорогой, твоя мама рассказала. Расстаться с этим пристрастием будет непросто, но, надеюсь, тебе удастся.

Мама ушла на кухню и вернулась с бутылкой.

— Только не ставь ее передо мной, сестрица, — попросил дядя. — Хватит и маленького стаканчика.

Приняв у мамы стакан, дядя Дат понюхал его содержимое, а потом влил в себя одним глотком и закрыл глаза.

ЦЕЛЬ

Тханьхоа — Ханой, 1955–1956

Гуава, в тот день я стояла у густой лиственной изгороди и со спящим Сангом на руках ждала твою маму. Чтобы не вызывать подозрений, я опустилась на корточки у дерева напротив дома и вытянула руку. Я была попрошайкой, выпрашивающей надежду.

Прошло немало времени, прежде чем Нгок наконец появилась, ведя за руку маленькую девочку. Они обе побежали, пригнувшись.

— Старшая сестренка, а мы разве не в доме должны прятаться? — со смехом спросила девчушка.

— Никто этого не говорил, — Нгок покосилась на меня. Ее чисто вымытые волосы гладко струились по спине. Лицо, на котором уже не осталось ни следа от пыли и слез, сияло. В чистых штанах и рубашке она была свежа и прекрасна, как цветок жасмина.

— Скорее, сестренка! Вон за то дерево! — Нгок указала вперед, куда-то за мою спину. Девчушка побежала к дереву, а моя дочь замешкалась и нырнула рукой в кармашек на поясе. В пальцах у нее мелькнуло что-то белое.

— Я получила работу, мама. — Она бросила мне в ладонь два шарика вареного риса. — Иди. За меня не волнуйся. Я разыщу Тхуана при первой же возможности.

— Нгок, ты уверена? — ответа не последовало. Нгок уже убежала от меня, спеша к своей новой сестренке.

Я продолжила путь в Ханой с Сангом на поясе. Теперь, когда я растеряла по пути четырех своих детей, я была точно бабочка, лишившаяся крыльев, словно дерево, сбросившее всю листву и ветви. Ум мой был затуманен чувством вины, но ноги шагали вперед. Я наказывала себя тем, что шла без отдыха днем и ночью. Чтобы хоть как-то поддерживать силы, я ела траву, рисовые ростки, всё, что удавалось украсть с полей. Санг питался моим молоком и жалкими крохами еды, которые я находила. Погода портилась, и я закутала его в кусок ткани, который мне дала госпожа Ту. От знакомого запаха на глаза навернулись слезы. Но я понимала: нельзя себе позволить ни одной слезинки — если я хочу увидеть Миня, Нгок, Дата, Хань и Тхуана, надо спешить.

Мы двигались без остановки, но все же недостаточно быстро. Кратчайший путь в Ханой пролегал вдоль национальной магистрали. Как-то раз, ранним утром, я в очередной раз вышла на нее и попросила меня подвезти. В этот час на дороге было пустынно, машины и повозки, запряженные буйволами, появлялись редко. Мало кто тормозил рядом со мной, когда я махала рукой и окликала водителей и кучеров, да и те немногие отказывались пустить меня к себе. По дороге встречались блокпосты, и везти с собой женщину без документов было рискованно.