Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ

Поэтому мне пришлось и дальше идти пешком по грунтовке, проложенной вдоль шоссе. И тут я кое о чем вспомнила. Представляешь? в безумном водовороте мыслей я совсем позабыла, что у меня при себе есть кое-что очень ценное.

Зайдя за куст, я стянула с себя коричневую верхнюю рубашку. А потом, затаив дыхание, сняла шелковую блузку. Та испачкалась и пропиталась потом, но не испортилась. Мой брат подобрал превосходный материал, да и рубаха, надетая сверху, защитила ткань.

Я уткнулась в блузку лицом, и в памяти мгновенно ожило ласковое лицо Конга и его улыбка. Я надеялась, что господин Хай сумел забрать его тело и похоронить. Я представила, как погиб мой брат, и ощутила его боль. Разве можно было помыслить, что нашу семью ждет столько страданий? Впрочем, все, кого я знала, потеряли кого-то из близких. Я гадала, когда же этот круговорот насилия прервется.

Отыскав ручей, я окунула блузку в воду и начала стирать. Изысканная зеленая ткань блестела в лучах солнца, высвечивавшего слово «Phúc» — «Благословения», — вытканное на шелке несчетное множество раз. Я повесила блузку на предплечье и двинулась дальше, придерживая второй рукой Санга. «Cái khó ló cái khôn» — «трудность порождает мудрость». Как знать, может, блузка станет счастливым билетом, что приведет нас в Ханой.

Твой дядя Санг был славным малышом. Он указывал пальчиком то на цветы, то на бабочек, то на машины и повозки, ползущие по магистрали, точно жуки, и что-то лопотал. Вдруг он ткнул на дерево у дороги. А потом, когда мы подошли ближе, указал на пару бамбуковых корзинок, стоящих по соседству. В них небольшими кучками были сложены плоды гуавы, апельсины, немного плодов арековой пальмы и листьев бетеля. Рядом лежали веревки, крепившие корзины к бамбуковому шесту. Хозяйка корзин сидела у дерева, прижавшись к нему спиной, и обмахивалась шляпой.

— Здравствуй, сестра! — я села рядом с ней. Санг выполз у меня из рук и поспешил к корзинкам.

— Не трогай! — я оттащила его в сторонку.

— Пусть угостится, — женщина взяла золотистую гуаву, проверила, спелая ли она, и дала Сангу.

— Ổi, ỏu [35] — залепетал он и захлопал в ладошки. А потом вонзил свои детские зубки в мякоть.

— Вот ведь милашка! — женщина потрепала его за щечку.

— Уж не с рынка ли ты возвращаешься, сестра? — спросила я.

— Всё так… но покупателей сегодня толком и не было. Наоборот — все спешили продать то, что выросло у них в полях и садах.

— Сестра, послушай… А можно тебе кое-что предложить? — Я достала блузку. — Это шелк, который спряли в деревне Ванфук, — я провела тканью по ее щеке.

— Какой мягкий! — женщина улыбнулась. — Я слышала о нем, и мне всегда было любопытно, какой же он на ощупь!

— Это подарок моего брата, и он мне очень дорог, — сказала я, и к горлу подкатил ком. Мне совсем не хотелось расставаться с последним напоминанием о Конге, но я понимала — у меня нет выбора. Я вложила блузку в руки женщине. — Тебе очень пойдет. Примерь-ка!

— Нет, — она оттолкнула мои руки и смерила меня взглядом.

— Сестра… клянусь, я ничего не крала. Брат заплатил за блузку огромную цену.

— Тогда почему ты хочешь ее мне отдать?

— Согласишься ли ты обменять ее на свои корзинки и шест?

Женщина уставилась на меня.

Я выдержала ее взгляд.

— Сестра, мне очень нужна работа. Я хочу заработать себе на хлеб этими корзинами и шестом, — я протянула ей два цента. — Этого и блузки хватит?

Я потянула ее за руку и заставила примерить подарок Конга.

— Đẹp quá! [36] — Санг захлопал в ладоши, любуясь женщиной.

Та со смехом покружилась в обновке. Взгляд у нее просиял, и я сразу поняла: сделке быть.

— Ah, vui, vui! [37] — довольно лепетал Санг, сидя в передней корзине и покачиваясь в ритме моих шагов. За спиной у меня легонько подпрыгивала вторая корзина, наполовину заполненная апельсинами и гуавами.

— Сиди спокойно, — велела я ему. Сперва я шла медленно, но потом прибавила шагу, а Санг уселся, как Будда, и обеими руками вцепился в веревки. Запрокинул голову и стал со смехом глядеть на стайку птиц, широким клином летящих по ярко-синему небу.

— Санг, ты умница. Сиди спокойно, и мы в два счета доберемся до Ханоя. — Я прибавила шагу, держа курс на магистраль. Теперь, с корзинами и бамбуковым шестом, у меня появилась веская причина путешествовать по дороге — ведь я спешила в ближайший город, на рынок. И можно было надеяться, что никто не станет донимать бедную крестьянку с ребенком, пустившуюся в путь в такой холод.

— Ai тиа ổi đây, cam đây? [38] — протянула я нараспев. Изо рта у меня сочился красный сок. Чтобы хоть немного затемнить свои белые зубы, я жевала листья бетеля. В обмен на блузку и деньги женщина отдала мне всё содержимое своих корзин. Доход от продажи этих гуав и апельсинов должен был составить мой стартовый капитал.

— Ai тиа ổi ‘ây, cam ‘ây, — повторил за мной Санг, радуясь новому способу путешествовать. Звук «đ» пока ему не давался, поэтому речь его звучала потешно.

— А ну, с дороги! — раздались крики сзади. Я обернулась и увидела повозку, запряженную буйволом, а в ней — несколько женщин и мужчину.

— Брат, сестры… вот гуавы из моего сада… сладкие, как мед! — выкрикнула я.

— Ai тиа ổỉ ‘ây, cam ‘ây! — воскликнул Санг и захлопал в ладоши.

— Какой милый мальчонка! — воскликнула женщина, и ее спутники рассмеялись.

Повозка затормозила. Женщины спрыгнули на землю и подошли к нам.

Но я их уже не видела. Мой взгляд задержался на запыхавшихся буйволах. У повозки стоял папа и улыбался мне. Папа!

— Сестра, почем штука? Ты что, оглохла? — женщина дернула меня за рукав.

Я моргнула, и папа исчез.

Меня снова дернули за рукав, и я обернулась.

— Прошу прощения. Два цента за штуку.

— Как дорого! — воскликнула другая женщина.

— Довезти их сюда не так просто, сестра. Они мягкие и сочные.

Женщины покачали головами. Но тут мне на помощь пришел Санг.

— Ai тиа ổi ‘ây, cam ‘ây! — он захлопал в ладоши, а на щеках проступили глубокие ямочки.

Женщины снова рассмеялись.

— Ладно, давай нам три апельсина и две гуавы. Купим, но только из-за этого прелестного малыша. — Женщина расстегнула булавку на кармане и достала оттуда стопку монет.

— Это всё твоя заслуга! — я опустилась на колени и обняла сына, когда повозка отъехала на порядочное расстояние. — За считаные минуты мы заработали аж на две порции лапши!

В тот день мы продали всё, что у нас было. Заработанных денег хватило бы на двадцать мисок лапши, Гуава.

Несколько недель я бродила по городам, стараясь заработать как можно больше. На блокпостах нас постоянно останавливали, но я подкупала стражников деньгами или фруктами и всякий раз убеждала их, что и впрямь иду на рынок в ближайший город. И Санг вносил свою лепту, очаровывая всех. Да, Гуава… сейчас твой дядя стал уважаемым и серьезным юношей, но когда-то он был очаровашкой, моим неунывающим помощником.

За новыми товарами нам приходилось ходить в соседние деревни. К тому времени зубы у меня уже были алыми от бетеля, а кожа — загоревшей. А еще я очень похудела. Теперь моим преследователям непросто было меня узнать. Но опасности по-прежнему окружали меня, точно острые шипы. В окрестностях Ханоя мой акцент, выдававший во мне жительницу центрального региона, слишком сильно отличал меня от остальных.

Я старалась подражать акценту северян и говорить как можно меньше.

На вырученные деньги я купила нам сандалии, побольше теплой одежды и шляпу для Санга. Теперь, когда твой дядя целыми днями просиживал на солнце или под дождем, она была ему нужна. Но почти всегда он сдвигал ее на затылок, чтобы очаровать покупателей. Именно из-за него все охотно покупали наши фрукты. От своей старой шляпы я избавляться не стала. Ее ведь мне нашли дети, и всякий раз, когда я ее надевала, я слышала их голоса, побуждавшие меня идти вперед. По итогам долгих размышлений я укрепилась во мнении, что помочь нам может только учитель Тхинь. Они с папой были так близки, что он даже останавливался дома у моего бывшего учителя, его жены и двух детей, когда приезжал в Ханой.