Вид с озера Комо - Трижиани Адриана

— Уж лучше бежевого. Amerigan классика. Твои родители держатся молодцом. Да и будь иначе, я бы тебе не сказала. Живи там спокойно. Ты в семье Баратта свой срок оттрубила с избытком. Как по мне, они перед тобой в долгу.

— Спасибо тебе за все.

— Я всего лишь исполняла обязанности тети.

— Нет, намного больше. Вы с дядей были моей отдушиной. Вы и все эти темные личности из Порт-Чарльза.

— Ты следишь за сюжетом? Сонни Коринтос такое учудил! Пятьдесят лет уже смотрю и каждый раз удивляюсь, что они там напридумывали.

Тетя посвящает меня в перипетии персонажей «Главной больницы» так детально, словно речь о ее родных.

— Забавно выходит. Я трачу час в день на просмотр сериала и только в этот час могу забыть, что Луи больше нет.

— Я скучаю по тебе, тетя.

— Тут тоже все скучают, Джесс. Но ты не смей возвращаться. Сиди там, пока не нарастишь броню. Обратно жду только тогда, когда научишься всех посылать далеко и надолго. Поняла?

Мы обе смеемся, и тетя Лил продолжает:

— Твои родные — хорошие люди, иначе мы с Луи долго бы не продержались. И все же они посмеивались за моей спиной. Отчасти потому, что в итальянских семьях заведено так относиться к новой родне, а отчасти из страха. Твоя мама, должно быть, понимала, что ее брат на моей стороне, так что меня не обскакать. И все равно пыталась что-то доказывать. На то, что меня прозвали «бриллиантовой Лил», я не обращала внимания, я-то знаю, кто я и что для меня важно. Я любила мужа и вас, молодежь, и даже свою сестру Кармелу, хоть она и умеет вывести из себя. Зато ее дочь Марина такая душка. Мне повезло больше, чем многим. Люди говорят, пятьдесят лет — долгий срок, но он пролетел как один миг. Ты еще полюбишь снова и однажды вспомнишь мои слова. Когда теряешь любовь всей жизни, время останавливается — ему больше некуда идти. Ты просто существуешь, и оно тоже. Без любимого человека жизнь совсем другая. Нечем себя занять, даже часы носить незачем. Мне даже неважно, пойдут ли они снова. Жизнь замерла, я на паузе. Просто жду.

Тете Лил надо успеть за продуктами до начала сериала, так что мы еще раз выражаем друг другу свою любовь и прощаемся, я обещаю вскоре позвонить снова. Стук в дверь застает меня врасплох, пока я вытираю слезы рукавом.

— Ciao, signora!

Синьора Страцца замечает мои красные глаза и шмыгающий нос, но с расспросами не лезет, хоть и выглядит обеспокоенно.

— Я позвонила тете в Сестри-Леванте. Она была так рада, что кто-то интересуется семьей Монтини. Много о них рассказывала, даже упомянула, что перед отъездом в Америку малышка Монтини отдала свою кукольную коляску одной из тетиных кузин. Думаю, это ваши Монтини. Тетя говорит, неплохо было бы показать вам их старый дом, узнаете хоть, как жили предки. Я могу проводить.

Мы с синьорой Страццей идем по крытой галерее на Пьяцца Альберика. Синьора накинула на голову шелковый шарф и завязала его под подбородком, как платок. В воздухе вяло порхают редкие снежинки. Минуя кофейню «Леон д’Оро», мы идем по улице, отходящей от площади.

— Похоже, дороги сегодня припорошит.

— Мой муж говорил, что снег — это к счастью.

— Забавно. У нас в Нью-Джерси его считают проклятьем. Приходится ведь махать лопатой.

— Сюда, — указывает синьора на виа Сорньяно, ведущую прочь из города. — Это не очень далеко.

Я беру ее под руку.

— Расскажите про вашего мужа.

— Красивый был мужчина. Невероятно добрый. Немногословный. Анджело на него очень похож.

— Тяжело вам, должно быть. Столько лет вместе.

— Я благодарна за эти годы, но теперь жизнь кончена. Для вдов в этом мире нет места.

— Это не так. У вас есть друзья. Есть Анджело.

— Вдовы ходят в черном не только в знак траура, а чтобы для всех исчезнуть.

Дядя Луи сердился, когда я надевала черное, но этот цвет был единственным в моем гардеробе.

— Синьора, мы в Америке носим черный, потому что он стройнит.

Она смеется:

— Ох уж эти американцы. Даже самую горькую женскую долю могут превратить в модный тренд.

— Неумышленно, поверьте. Чисто из соображений практичности.

Синьора Страцца сворачивает в переулочек.

— Santuario Madonna delle Grazie a Carrara.

Она подводит меня к мраморной церкви в романском стиле. Потом указывает на виа Карриона, упирающуюся в церковные ступени:

— Эта дорога такая же древняя, как сам мрамор. По ней его возили к морю.

Мы все идем и скоро оказываемся у цели. Заброшенный двухэтажный домик из дерева и булыжника стоит на склоне холма в стороне от дороги.

— Вот мы и на месте, — говорит синьора. — Ферма Монтини.

Остов дома уцелел, но остальное сильно пострадало от времени и непогоды. Первый этаж просматривается насквозь, я вижу поле и представляю, как девочкой моя бабушка там играла. Стоя на земле, где когда-то ступала она, я тоскую по ней особенно остро. Сделав пару снимков ветхого домика, я выкладываю один из них с подписью: «Простая красота».

Синьора Страцца показывает на второй этаж:

— Монтини жили наверху. А внизу держали животных. Когда моя мать была ребенком, две их козы снабжали молоком все семьи Каррары.

— Бабушка Монте рассказывала, что животные спали в доме. По ее словам, с ними было теплее.

Я заглядываю внутрь, в оконных рамах давно нет стекол. Вижу островки пожухлой травы на земляном полу, треснувшую кормушку и деревянные опоры с проржавевшими металлическими кольцами, крюками, цепями и стержнями. Дверки, когда-то удерживавшие животных в стойлах, прогнили, на петлях болтаются лишь огрызки. Потолочные балки уцелели, хотя штукатурка между ними изрядно пооблупилась.

Мы с синьорой Страццей обходим вокруг дома. На второй этаж ведут грубо обтесанные деревянные ступени. Древесина рассохлась и покрылась занозами, там и сям из нее торчат ржавые шляпки гвоздей.

— Подниматься я не советую. Дом сто лет как заброшен. Лестница может не выдержать.

— Да тут невысоко падать, — успокаиваю я синьору Страццу.

Она не двигается с места и все пытается отговорить меня, но я осторожно взбираюсь. Вместо двери проем. Внутри я вижу только каменный очаг у дальней стены. Полка над ним сгнила. Крыши наполовину нет. Неудивительно, что потолок на первом этаже в таком состоянии. Мебели нет тоже. Не осталось ничего: ни ведра, ни стула, ни старой оловянной кружки. Щели в полу такие большие, что можно разглядеть стойла внизу. Когда я спускаюсь, ступени отчаянно скрипят.

— Насмотрелись? — спрашивает синьора Страцца. — Могли ведь и свалиться!

— Мне надо было увидеть все своими глазами, синьора.

Выражение ее лица смягчается.

— Я тоже скучаю по бабушке.

— Именно бабушки учат нас быть женщинами. Но до конца эту науку не освоишь.

— Да ладно, просто нужно время.

С неба мягкими хлопьями размером с монету начинает валить снег. Холодно, но воспоминания о бабушке Монте согревают меня изнутри. Здесь она родилась и выросла. Мне выпала редкая удача протянуть ниточку от ее детства в Карраре к настоящему. Бабушка обустроила в Лейк-Комо уютный гостеприимный дом, но всю жизнь тосковала по Италии. Теперь я понимаю корни ее щепетильности. Если бабушка собиралась печь торт, мы ехали аж на юг Джерси за свежими яйцами с органической фермы. Ей просто хотелось, чтобы выпечка была на вкус такой же, как в ее детстве. И, что даже важнее, — чтобы мы все узнали этот вкус и унесли частичку Италии с ее стола в наши жизни. Бабушка копалась в огороде, чтобы всегда иметь собственные овощи и точно знать, что голодать не придется. У нас всегда будет маринара, пока мы сами растим помидоры и закатываем соус в банки. Бабушка построила свою жизнь, какой я ее знала, на фундаменте, заложенном в Италии. И полуразвалившийся сельский дом кажется мне дворцом, потому что здесь жила она.

Синьора Страцца протягивает мне платочек.

— Простите, — говорю я, промокая глаза.

— Она вас видит. Знает, что вы здесь.

— Надеюсь.