Вид с озера Комо - Трижиани Адриана

— Нам посчастливилось их знать, оттого и плачем.

— Надо было привезти ее сюда. Домой. Но как и любая семья, мы были заняты своим делом — взрослением, получением образования, поисками себя, а на самом-то деле всему, что мне нужно, я могла научиться у бабушки, прямо здесь, где начался ее путь.

— Разве одно другому мешает?

— Мне уже не узнать.

— История Монтини из Каррары незамысловата. Они были людьми простыми. Contadini.

— Крестьянами.

— В Италии у этого слова нет ругательного оттенка. Благодаря contadini были полны столы и желудки других людей. Они кормили нас своим тяжелым трудом. Монтини каждый год придумывали что-то особенное. В Страстную неделю они готовили особый сыр, который продавали только несколько недель после Пасхи. Заворачивали в свежую моцареллу размятый инжир и другие фрукты. На разрезе такой рулетик затейливо закручивался в спираль. Мама подавала его со свежим фенхелем. Было очень красиво. И вкусно.

— А потом они уехали в Америку.

— Я больше о них не слышала. Только тетя делилась воспоминаниями, когда мы созванивались. Обычное дело. Были и другие семьи, связь с которыми оборвалась насовсем. Родители сперва переписывались с ними, со временем весточки приходили все реже и реже, а потом переставали. Старый Свет оставался в прошлом. Должно быть, Америка просто magnifica [85], раз там наши соседи так быстро забывали о Карраре.

— Они не забывали, поверьте.

Я снова беру синьору Страццу под руку, чтобы отправиться в долгий обратный путь. Напоследок я оборачиваюсь на ферму Монтини и вижу сквозь снежную пелену камни и пестрые доски, покрытые ледяным жемчугом. Мои бесценные жемчужины. Мои предки. Мой дом.

Часть третья. Целительная любовь

19. Рождество по-итальянски

Я стою на балконе в пальто, шапке и варежках, а внизу на Пьяцца Альберика представители власти украшают статую герцогини рождественским венком. Декабрь перевалил за середину, и под вечер уже так холодно, что дыхание на воздухе превращается в пар. Предпраздничная беготня у тосканцев больше похожа на неспешную прогулку. Несколько горожан останавливаются послушать торжественную речь sindaco, но большинство лишь приветствуют мэра кивком и идут мимо.

Каррара украшена со вкусом. Вдоль крытой галереи висят сверкающие шары из белых лампочек, напоминающие хрустальные люстры. На дверях домов композиции из еловых веток. Никаких тебе мигающих или движущихся под музыку фигур Санты и оленей, и хотя я немного по ним скучаю, Italia Vecchia обойдется без них. На площади, каждый камушек которой дышит историей, вся эта мишура ни к чему. На это намекает и серьезное лицо Марии Беатриче. Она бы не одобрила, и никто не рискует.

Дома праздничные украшения — целое зрелище, carnevale spettacolare. Даже прохожий, считающий ворон, в декабрьском Нью-Джерси рискует быть обмотанным гирляндой. Нью-Джерси — колыбель мишуры. На нашем доме разноцветные лампочки сверкают с 13 декабря — Дня святой Лючии — до 8 января, праздника Богоявления.

Наутро после Дня благодарения папа крепит на крыше большого пластмассового Санту в санях, свесившись из окна бывшей детской. Он цепляется ногами за подоконник, а мы с Конни страхуем его, боясь, что папа свалится и сломает себе шею. Но он столько лет пристраивал Санту на крыше, что исполняет этот акробатический трюк в совершенстве. В папину честь я установила на своем балконе в Карраре светящуюся Вифлеемскую звезду. Включив ее, я подсаживаюсь к столику и собираюсь звонить сестре. Но едва достаю телефон, как слышу стук в дверь.

Синьора Страцца опирается на дверной косяк и пытается отдышаться после подъема.

— Не хотите ли провести Рождество в Милане? Анджело нас пригласил.

Я на минутку задумываюсь. Анджело уехал месяц назад и все это время не давал о себе знать, так что я отвечаю:

— У меня уже все распланировано. Буду читать книжку и есть шоколад.

— Вам непременно нужно увидеть Милан в Рождество, — не отстает синьора Страцца. — Поедем на поезде.

Тут и сомневаться нечего. Проводить Рождество в одиночестве совсем не хочется, а мысль о поезде очень воодушевляет. Пока что путешествия по железной дороге несли мне только хорошее. А неоднозначность моих чувств к Анджело больше не имеет значения. С его переездом в Милан общение и так угасло. Разве я хочу сидеть в Карраре одна? Разве мне не хотелось бы посмотреть на зимнюю красоту северных городов? И потому я решаюсь на то, чего до отъезда в Италию никогда не делала. Проявляю спонтанность. Я с улыбкой смотрю хозяйке в глаза:

— Когда едем, signora?

Пыхтящий поезд едет из Болоньи в Милан. Сельская Италия конца декабря разворачивается по обе стороны железнодорожной колеи чередой черно-белых снимков. Стук колес и покачивание вагона так успокаивают, что сидящая напротив меня синьора Страцца провалилась в сон. Она похожа на мою мать: готова многим пожертвовать, но возможности пожаловаться не упустит. И точно так же, как мама, синьора Страцца изматывает себя до полного изнеможения, когда глаза закрываются, стоит только присесть.

Смоки я оставила на праздники с синьориной Ледонне и уже скучаю. А еще испытываю неслабые угрызения совести из-за того, что провожу Рождество с матерью Анджело, а не с моей собственной. Каждый год я праздновала его с Филли и Джо Баратта, даже выйдя замуж. Мы с Бобби договорились, что сочельник достается Биланчам, а Рождество — Бараттам.

В рождественскую пору семье нужна ломовая лошадь. Интересно, вызвались ли брат с сестрой на эту роль. Раньше я сама занималась елкой — покупала, подпиливала, ставила и украшала. Как же мама со своим искусственным коленом будет спускаться по темным ступеням в подвал за гирляндами? Как же папа со своим больным плечом полезет по хлипкой лесенке на чердак за игрушками? Им даже в торговый центр за подарками выходить не стоит. При мне родители составляли списки, а я все закупала, упаковывала и клала под елочку. Вряд ли у Конни есть на это время. И как же печенье?

В детстве мы пекли праздничное печенье в промышленных масштабах. Перенимали навыки у бабушек и мамы. Так мы с Конни навострились катать кокосовые шарики, скручивать S-образные завитки и разрисовывать глазурью фигурки еще до того, как научились писать прописными буквами. Готовое печенье мы выкладывали на лотки, оборачивали целлофаном, обвязывали лентами и разносили родне и соседям. Кто теперь будет печь и разносить его вместо меня? Станут ли они вообще с этим возиться? Смерть традиции угощать друг друга печеньем ознаменует и конец цивилизации.

Я думала было отправить родителям рождественскую открытку, чтобы растопить лед, но боюсь, что он треснет, а я провалюсь и утону в своих нерешенных проблемах. На психотерапии мне выдали нарукавники, чтобы плыть против течения, но в долгосрочной перспективе они не спасут. Я твердо решила меняться, однако усилий уходит много. Уже от нескольких психотерапевтов я слышала, что должна простить родителей, чтобы двигаться дальше. Пока что не вышло, и до того, как я подберу слова, лучше не говорить ничего.

Психотерапия научила меня обдумывать контакты с людьми. Но твердость в своем решении быть в Рождество далеко от семьи не избавляет меня от переживаний, с каждым нахлынувшим воспоминанием сердце болит все больше. Сперва приятные, они накатывают сильнее, пока не скрываются в поднявшемся, как серебряные блестки в снежном шаре, облаке вины. Я тоскую по дому, но не настолько, чтобы взять билет на самолет. Да и полети я домой, дядя Луи уже не встретит меня в аэропорту. Ни к чему делать вид, будто ничто не омрачит мне это Рождество.

Я решаю просмотреть сообщения.