Вид с озера Комо - Трижиани Адриана

Я добилась всего, что у меня есть, только благодаря дяде Луи, и отпускать подобные шутки в его сторону как-то непорядочно. И все же мой периодический гнев на дядю вполне оправдан. Он загнал меня в яму и умер прежде, чем успел вытащить оттуда. И все равно не проходит ни дня, чтобы я не спросила себя: «А как бы поступил дядя Луи?» Я так скучаю по дяде и по совместной работе, но пока не уладится ситуация с налогами (в которой виноват он!), все парализовано. Дела «Мрамора и камня Монте» повисли в воздухе, как плита мрамора на тросах в доках Перт-Эмбоя. Мне очень повезло найти работу в Карраре и зарабатывать на жизнь рисованием, но я тоскую по работе непосредственно с мрамором на объектах заказчиков. Если я когда-то и сомневалась, что ступила на правильный карьерный путь, теперь это в прошлом. Я любила свою работу и хочу ее обратно. Агенты ФБР связались со мной пару недель назад, у них были вопросы про какие-то депозиты, информация о которых нашлась на дядином жестком диске. Мне нечего было сказать им тогда и нечего сейчас. Хорошо, что синьора Страцца спит и не слышит мой тяжелый вздох.

Поезд оставляет позади холмы Тосканы и выезжает на серебристые поля у подножия Альп. Я напоминаю себе, почему вообще приехала в Италию. Меня влекли желание сбежать от своих бед и надежда на лучшую жизнь — забавная перекличка с мотивами моих предков при переезде в Америку. И как бы ни было мучительно одиночество, знакомое в праздники каждому, кто живет в чужой стране, мне есть на что отвлечься. Я сейчас в самом сердце своей исторической родины, и пусть жизнь пока складывается не так, как мечталось, надежда жива. Тут уж либо смириться, что перемены сопряжены с риском и без него жизненных уроков не получишь, либо поджать хвост и прятаться обратно в подвал.

— Что я пропустила? — спрашивает синьора Страцца, открывая глаза.

— Я тут решаю все проблемы человечества, — шутливо отвечаю я.

— Значит, можно еще поспать, — широко улыбается она.

— Можно кое-что уточнить? Вы точно уверены, что Анджело будет рад принять меня? Не хочу выглядеть чудачкой и всем мешать на семейном празднике. Можно ведь и номер снять.

— Глупости! Анджело очень просил взять вас с собой.

Праздничное настроение наполняет и греет меня. Быть может, это Рождество не станет худшим в моей жизни.

— Вам нравится мой сын?

— Он очень добр, — осторожно отвечаю я.

Синьора Страцца глубокомысленно кивает. Неужели еще одна мать-сводница? Они меня так и преследуют.

— А Далия с дочерью там будут?

— Кто этих двоих знает. То появляются, то исчезают, как вода в кране.

— Хуже, когда водоснабжение перекрыли и остаешься без воды совсем. После развода вот так себя и чувствуешь.

— Наверняка у вас были весомые причины развестись.

— Мне было нечем дышать. Это считается?

Синьора Страцца кивает:

— Счастье сильно зависит от обстоятельств, а они — от удачи. Fortuna.

— А может, все предопределено заранее, — размышляю я вслух.

— Я мать-итальянка, — возвещает синьора Страцца на весь вагон. — У нас с судьбой свои счеты. Я своего сына выстрадала. Все время молилась, как только узнала, что беременна, потому и назвала его Анджело. До него у меня было два выкидыша, я почти потеряла надежду. А потом — miracolo [86]. Вы еще молоды. Вам не понять.

— Я понимаю, синьора.

И тут тайна, которую я поклялась хранить до конца своей жизни, вырывается на свободу. Я наклоняюсь ближе и тихо говорю:

— Мне тоже случалось терять ребенка.

Синьора Страцца смотрит на меня глазами, полными сострадания.

— Я так сочувствую вам.

Мы недолго едем в тишине, а потом я открываюсь:

— Срок был очень ранний. Я пыталась справиться с чувствами, но так и не смогла пережить свою потерю. Она уничтожила меня начисто, и это не просто громкие слова. Я сама поразилась, как сильно мое горе. Я не сказала даже матери. И сестре не призналась: у нее три здоровые дочери, ей было бы неудобно. А с братом мы никогда настолько сокровенным не делились. Так что я пошла за утешением к тете Лил, зная, что она поймет, ведь у нее так и не получилось завести детей. До сих пор не могу уяснить, как можно полюбить того, кого и не знал. Но любишь же. Правда. Тетя Лил меня поняла. Она хотела ребенка, но внематочная беременность поставила на этой мечте крест. А я только узнала, что буду мамой, как на следующий же день оказалось, что не буду. Так быстро, что я даже мужу не успела рассказать. Пришлось сразу сообщать плохие новости вместо хороших. Видели бы вы его лицо. Смотреть было больно.

— Больше вы не пробовали?

— Намеренно — нет. Но не будем больше об этом, синьора.

Бобби тогда меня поддержал, как и всегда, но после нашей потери мое отношение к нему изменилось. Он оправился почти сразу. И никак не мог взять в толк, почему я так страдаю, когда можно завести другого ребенка. Легко списать такое поведение на неунывающую натуру Бобби, на то, что он видел, как мне тяжело, и просто старался подбодрить. Но я еще не отгоревала. И мне хотелось, чтобы он понял, как невыносима эта боль. И помог мне пережить ее, но он не знал как.

— Мне совестно, что я плохо с вами обращалась, — произносит синьора Страцца.

— Не так уж плохо. Мы в Нью-Джерси люди стойкие. Но надеюсь, это немного объясняет, зачем мне кошка. Мне нужно чувствовать связь хоть с кем-то. Да, она не ребенок, не муж, вообще не человек, но с ней легче.

— Мне знакома эта боль. Слишком хорошо знакома. Сочувствую вам.

Синьора Страцца берет меня за руку. Она правда искренне сочувствует. И я ей тоже. Я приучилась держать переживания в себе, потому что откровения делали только больнее, или, по крайней мере, так казалось. Выудив из рюкзака книжку, я откидываюсь на спинку сиденья. Но сосредоточиться на чтении не получается.

Я снова закрываю книжку и предупреждаю синьору Страццу, что отойду. Она кивает и прикрывает глаза. Скоро снова уснет. В свое первое Рождество без мужа она тоскует по нему и дремлет урывками, как все люди с разбитым сердцем, просыпающиеся с надеждой, что горе — всего лишь сон, но сталкивающиеся с болезненной реальностью. У меня так бывает все реже, но горе всегда со мной.

Держась рукой за багажную полку, я иду по проходу. За туалетами межвагонная дверь. За ней меня встречает холодный ветер. Мне нужен воздух, как можно больше воздуха. Я вдыхаю и выдыхаю, пока не вхожу в ритм стука колес о рельсы, стали о сталь.

Вцепившись в ручки дверей, я стою между вагонами и рыдаю. Оплакиваю все свои потери: старую жизнь, бабушек, брак, дядю Луи и малыша. Я прошу Богоматерь помочь мне оставить все печали позади, чтобы они исчезли, как рельсы, пропадающие в тумане. Время и само густой туман, оглядываться назад бесполезно. «Забери мое горе», — молю я. От боли не убежать, но и тащить ее за собой всю жизнь я не хочу.

Когда я возвращаюсь на свое место, синьора Страцца крепко спит. Я сажусь и беру телефон. До сочельника рукой подать, и в голову лезут воспоминания о Пире семи рыб. Смахнув слезы, я начинаю писать.

Мне тогда было восемь, я стояла в канун Рождества у эркерного окна и наблюдала, как наш район заметает самой бурной метелью в моей жизни. Снег валил так сильно, что озера совсем не было видно. Как и положено ребенку, я очень переживала, долетит ли Санта-Клаус в такую непогоду до нашей трубы или праздник будет испорчен. Южноитальянские традиции семьи Баратта предписывали отмечать сочельник с рыбой, родней и ритуалами, завершая день полуночной рождественской мессой в церкви Святой Екатерины. Монте тоже втянулись, потому что им только дай повод повеселиться. Пир семи рыб не мог сорвать никакой буран. Мы были тверды и готовы всей семьей храбро продираться от дома к дому. Мама выставляла у порога сапоги и выкладывала на скамье шарфы, шапки и варежки. Папа надевал цепи на колеса нашего универсала, чтобы не улететь в кювет по дороге в Спринг-Лейк на мессу. И хоть судьба подарков меня очень волновала, в остальном я чувствовала себя спокойно, будто ничто не могло нам навредить.