После развода. Зеркало судьбы - Полякова Лана

 Затаив дыхание, слушала продолжение её истории, думая, как несправедлива и сложна жизнь и как много я упустила, лелея детские обиды.

– А я при этом работала тогда на две ставки и ещё занималась репетиторством, – продолжала мама, – Мне физически было некогда иногда не то, что готовить разносолы, но и просто перекусить. Тебя покормила – и славно. Надеялась, что муж поймёт. Мы ведь жили без бабушек-дедушек и только на свои заработанные крохи. Мои родители оставили нам эту квартиру и уехали в Питер. На родину моего отца. А родители Александра жили далеко. В Краснодарском крае. Да и не было у меня со свекровью понимания.

Саша работал в институте тогда. Здесь недалеко, на Аэропорту. Он готовил кандидатскую диссертацию и должен был защищаться через месяц. И, соответственно, все это время получал копейки.

В тот вечер он пришёл злой и выпивший. Кидался в меня упрёками, скандалил и проговорился, что та, другая, и моложе, и лучше. Она заботится, она его понимает и выслушивает. Она вся в его проблемах, не то, что я – вечно с тетрадками и дурацкими учениками и разговорами о нехватке денег.

Мама замолчала. Так и не поворачиваясь ко мне и скрывая свои слёзы. А я не дышала.

Острое чувство сопереживания и жалости пригвоздило меня к месту и перехватило моё горло невидимой удавкой. Мама никогда не рассказывала мне, почему и как они разошлись с моим отцом. А я не расспрашивала. В детстве это было невозможно, а после неуместно, видя, что эта память до сих пор гложет её. Болит и не даёт свободно дышать.

Я, преодолевая себя, усилием воли качнулась вперёд, и, обняв свою мамочку за плечи, заговорила срывающимся голосом:

– Я многое помню, мам. Как ты плакала, как скрывала свои слёзы и как срывалась на меня, помню. Мои вечные одинокие вечера, потому что ты занята и проверяешь эти нескончаемые тетради. Наше безденежье тоже помню. И как я готовила обеды из ничего. Капустные котлеты с капустой на гарнир и немного соуса для запаха. Как я ждала тебя, глядя в окно на вон ту дорожку и высматривая твой силуэт вдали.

Я сглотнула горький ком и продолжила уже более окрепшим и уверенным голосом:

– А ещё я помню, как мы были счастливы с тобой, мам. Как ты гордилась моей успеваемостью и как ты была ошеломлена моим поступлением на бюджет. Помнишь, как мы плакали с тобой вместе здесь, на этой самой кухне?

Мама закивала, соглашаясь, и, вытерев щёки тыльной стороной ладони, несмело улыбнулась мне.

А я с изумлением спросила то, что мучило меня долгие годы и не давало покоя:

– Я только не понимаю, мама, ведь отец тогда начал свой бизнес с машинами, и, наверняка, у него были деньги. Почему он так холоден был ко мне? Ни одного тёплого слова! Почему он не помогал нам? Я же помню, как соседи давали нам поношенную одежду после своих детей. Как я перешивала и переделывала чужие платья, чтобы их невозможно было узнать!

Мама грустно улыбнулась и проговорила печально:

– Он ушёл и не появлялся в нашей жизни три долгих года. Алименты присылал. Копеечные. А потом объявился. Приехал лично в первый раз после развода. На новой блестящей машине, весь такой упакованный, красивый. И мы сильно поругались. Он швырнул в меня пачку денег и сказал, что теперь я наконец-то, смирю свою гордыню. Кричал, что вот тебе твои проклятые деньги. Спрашивал: довольна ли я теперь. Можно наконец-то ему вернуться к любимой жене и дочери.

Тогда-то я и выгнала его окончательно, сгоряча запретив ему общаться с тобой. И с головой погрузилась в работу, стараясь, чтобы у тебя было всё.

Мама замолчала, и на кухне повисла тяжёлая, вязкая тишина.

– Ты до сих пор… – начала я и осеклась.

Как-то неловко спрашивать у своей мамы. Да и что мне не понятно? Ясно как день: мама и не забыла и не простила.

– Я до сих пор сожалею. У меня не хватило мудрости просто спокойно поговорить. Вовремя и без лишних эмоций.

– Но у нас с Игорем всё не так. Всё по-другому! И мы другие с ним. Ведь это была твоя жизнь и иное время, мам, – тихо возразила я, добавляя, – И не переживай, не собираюсь всё оставлять Игорю. Мы ещё поборемся с ним и не останемся без денег.

Затем обняла маму за плечи и проговорила:

– У меня свой путь. И я прошу у тебя помощи и поддержки. Скажи, ты со мной?

– Люди не меняются со временем, Варь. Думаешь, три десятка лет они были другими? – мама горько улыбнулась и добавила более решительным тоном, – И, конечно, мы вместе. Просто без мужчины так плохо жить, Варь. Без мужа ты живешь в половину возможностей, а тратить приходится в десять раз больше сил. Мне так жаль тебя, доченька!

Мы стояли на кухне, обнявшись. Две женщины с похожей судьбой и меня не оставляло чувство, что я продолжаю мамину долю. Её путь. Не зря ведь я унаследовала её характер.

Мама пошевелилась, разрывая наш контакт и вздохнув, проговорила, собирая себя. Возвращаясь и вновь становясь несгибаемой и принципиальной, строгим завучем моей родной школы.

– Ладно. Как бы то ни было, а за детьми идти нужно! – проговорила она, направляясь в коридор.

Хлопнула входная дверь, залязгал и загудел наш монструозный лифт – раритет прошлого века, и в квартире повисла гулкая тишина. Только холодильник угрюмо ворчал в углу.

Я на деревянных ногах протопала в комнату, что сто лет назад служила мне убежищем, и, не раздеваясь, залезла на диван. Угнездилась под пледом, обнимая подушку и, прижимая ее к груди, достала телефон.

Ну, что ж! Послушаю я, пожалуй, пока нет ни детей, ни мамы, что мне наговорил мой раненый муженёк в голосовых сообщениях.

Сначала всё было вполне ожидаемо:

«Возьми трубку»

Затем, продравшись сквозь его ругань и сквернословие, прочла ещё одно информативное:

 «Ты пожалеешь о том, что наделала. Я обещаю!»

И финальное:

«Нам нужно поговорить! Сегодня!»

Глава 8

Пригревшись в окружении знакомых вещей, чувствуя неуязвимость и покой в родной комнате, где столько раз находила убежище, я незаметно для себя уснула. Утомлённая и обессиленная событиями сегодняшнего дня просто выключилась, провалившись в благословенную пустоту.

Краем сознания слышала какое-то шевеление рядом, но, поскольку здесь мне ничего не угрожает, а дети точно будут и присмотрены, и накормлены, не стала выныривать из дремы. А только провалилась ещё глубже.

Проснулась посреди ночи. В жёлтом свете уличного фонаря мартовские голые ветки деревьев казались чёрными. Они тянули ко мне в окно свои сучковатые и шершавые руки-ветки, покачиваясь на ветру, словно живые неведомые энты-великаны. Что-то недоброе и враждебное, казалось, притаилось за тонким стеклом: голодное, отчаянно злое и чуждое.

Мне было не по себе. Выползать из нагретого кокона постели, привлекать внимание не хотелось. Но я уже проснулась, и неприятное чувство дискомфорта и стеснённости уже расползалось по телу, напоминая: спать в одежде неудобно и противно.

Осторожно пробралась в туалет, стараясь не разбудить детей и маму. Тихонечко на цыпочках зашла на кухню за глотком воды и в недоумении уставилась на притулившийся к стене маленький диванчик.

Кондовый неубиваемый диван-трансформер, раскладывающийся вперёд тяжеленный артефакт времён развитого социализма, любимец моей мамы.

На этом неразобранном монстре, без белья, укрывшись пледом, положив под голову ладони и сгрузив свои ноги на придвинутый стул, спокойно спал Игорь.

Мне в ночном сумраке не было видно деталей, да и не хотелось их рассматривать. Поэтому, стараясь не дышать, я отступала назад в коридор, пятясь.

Затем быстро прошмыгнула к себе в комнату и плотно прикрыла дверь.

Заметив белеющее в отсветах уличного фонаря бельё, заботливо сложенное мамой на стуле рядом с моим диваном, я постелила, сняла с себя свалявшуюся и мятую одежду и забралась в постель.

Для верности ещё и зажмурилась.

Скорее всего, мама не смогла при детях выгнать Игоря, когда он явился в её квартиру к вечеру, требуя разговора. Моя мама никогда не будет делать то, что может как-то навредить её внукам. Но и привечать зятя она тоже не стала.