В лабиринтах родства - Кучаев Александр

Вечером Барре привёл к домику Вонурта четырёх симпатичных чернокожих дамочек возрастом от девятнадцати до двадцати пяти лет.

– Марк, выходи! – крикнул он.

Специалист по обслуживанию механического оборудования показался в дверях. Подошёл к ним.

– Выбирай любую, – сказал управляющий, обводя рукой женщин, построенных в ряд. – Какая больше понравится. Но только одну. Если больше, то между ними непременно начнётся нескончаемая грызня. Тогда это будет не жизнь, а кошмар, и ты пожалеешь о своей загребущности.

У Вонурта дух захватило при виде прелестного ряда, поставленного перед ним. Глаза заскользили по женским бёдрам и грудям. Сердце его забилось так, как никогда ещё не бывало. От долгого воздержания, скорее всего.

Каждую он осмотрел со всех сторон, боясь ошибиться, и наконец выбрал. Двадцатидвухлетнюю особу по имени Лулу. У неё были большие выразительные глаза, более светлая кожа сравнительно с другими здешними обитателями, пухлые губы, соразмерная грудь, тонкая талия, изящно очерченные округлые ягодицы и длинные стройные ноги, особенно привлекавшие внимание.

– Теперь ты её хозяин, – сказал Барре, с весёлым удовлетворением отметив, какое сильное впечатление произвела африканская женщина на европейского мужчину. – Делай с ней, что захочешь, но только в меру. Так, чтобы она оставалась живой и здоровой. Понял, о чём я говорю? Всё, гуд бай, ха-ха, наслаждайся жизнью.

Наступившей ночью Лулу молча, беспрекословно отдалась своему новому владельцу, исполняя все его желания.

Днём, в обеденный перерыв, Вонурт сходил в магазин и купил ей сласти, которые она с нескрываемым удовольствием съела.

Первое время они изъяснялись жестами и несколькими десятками, а позже – двумя-тремя сотнями слов на сомалийском языке, принадлежащем к кушитской ветви афразийской семьи языков, которые Марку удалось освоить.

Забавы ради он обучил сожительницу некоторому количеству русских слов. Ему было отрадно слышать, как африканка выговаривает их с заметными грассирующими искажениями. Он постоянно поправлял её, и она с готовностью настойчиво избавлялась от ошибок произношения, добиваясь определённых успехов.

Так, с любовными утехами, доставляемыми этой кроткой послушной woman, и в работе на предприятиях Хуссена Кадуша и шло время, складывавшееся в бесконечные, как казалось белому рабу, дни и недели. Марк никогда не забывал о своём теперешнем, в общем-то низком социальном положении. И именно это больше всего психологически давило на него.

Какое-то время пленник ещё вынашивал надежду, что Георгий Жалмаев при содействии своего денежного отца всё же выкупит его из рабства. В таком случае он снова окажется в своей чудесной московской квартирке на шестнадцатом этаже восемнадцатиэтажного дома на 15-й Парковой улице.

Однако по истечении нескольких месяцев он пришёл к выводу, что тот просто-напросто забыл о нём. И ему стало думаться, что младший Жалмаев был не другом, а всего лишь одним из многих знакомых. И соучастником на разных тусовках и увеселениях.

Иногда вечерами Марк Вонурт выходил на околицы деревни, юг и север её, и вглядывался в пейзажи, открывавшиеся под тускнеющим знойным небом. Большей частью это были едва заметные невысокие горы, возвышавшиеся в воздушной дымке за многие километры на западе, и песчаные холмы – на востоке. Между ними простиралась пригодная к земледелию волнистая равнина, украшенная редкими пальмами и деревьями; часть её и занимали плантации «сэра» Хуссена, как Барре нередко на английский манер величал своего повелителя.

Очень может быть, что ему, Марку, так и придётся до конца дней своих прозябать в этом глухом африканском Техель-Юкубе, населённом чужими по духу и плоти людьми. В сознании его вновь проплывали картины прошлой, в общем-то беззаботной московской жизни, полной увеселений и чувственных наслаждений, и сердце его сжималось от тяжёлой тоски.

Помня предупреждения управляющего о хищных зверях и прочих опасностях, Вонурт не удалялся от крайних хибарок дальше чем на сотню шагов. И эти созерцания природы длились не больше нескольких минут, после чего белый невольник возвращался в выделенное ему жилище в центре селения, к хорошенькой, вечно улыбавшейся Лулу, которая стала едва ли не единственным его утешением.

Однажды Барре пригласил Марка к себе домой и угостил обильным, на редкость вкусным обедом, за которым они выпили граммов по сто двадцать крепкого семидесятиградусного рома, изготовленного из сахарного тростника.

Подобный же алкогольный напиток в больших количествах производили на спиртовом заводе недалеко от Техель-Юкубе. После выдержки в дубовых бочках его отправляли далеко за пределы Сомали, большей частью в европейские страны. Только продажей рома Хуссен Кадуш ежегодно зарабатывал многие сотни тысяч долларов.

– Употребление спиртного у нас запрещено мусульманской верой, – посмеиваясь, сказал по-английски управляющий, – но, думаю, не мешает иногда нарушать существующие табу. Тем более, что выпивка доставляет такое удовольствие. И мы же никому не скажем, что хлебнули помалу, верно, friend?

– Конечно, – ответил гость; его грело то, что управляющий обращался с ним как хороший, надёжный друг. – Ведь мы не враги себе.

– Правильно сказано, не враги, – подтвердил собутыльник, после чего поведал, как тишком, украдкой покупал ром в одном из притонов Могадишо и в какую «копеечку» это ему обошлось.

– И д-давно ты приобщился к такому питию? – спросил Марк по ходу застолья. После третьей дозы он начал слегка косноязычить.

– Десять лет назад мне довелось побывать в Италии, – ответил Барре, – и там я впервые попробовал виноградного вина. Ради интереса, чтобы практически узнать, как алкогольный напиток воздействует на организм человека. Wine мне понравилось. И оно полезно в небольших дозах, в отличие от курения. Пока я был на Апеннинском полуострове, я каждый день выпивал по стаканчику-другому кьянти и подолгу находился под лёгким кайфом.

Они продолжали разговаривать только на английском.

– Мне надо совершенствовать произношение на этом международном языке, – не уставал подчёркивать Барре. – И пополнять словарный запас. На форс-мажорный случай, лишним не будет.

– Засиделся я у тебя, – сказал Марк, когда с едой было покончено. – Пожалуй, я пошёл.

– Куда? – спросил тоже немного охмелевший хозяин застолья.

– В свою хибару.

– К Лулу?

– Ага, к ней, – белый невольник улыбнулся. – Она такая хорошая. Почти жена мне. Без неё я, наверное, удавился бы уже от тоски.

– Почти жена подождёт. Позвони ей и скажи, что задержишься; не каждый день ты бываешь у меня.

У Марка и его сожительницы имелись мобильники, вручённые Барре, – местного, ограниченного радиуса действия, и по мере надобности они обменивались телефонными звонками.

Он позвонил и сказал со значением, что находится в гостях у самого управляющего.

– Ах, как это замечательно! – воскликнула Лулу, мешая сомалийские слова с русскими. – Теперь наш господин осыплет тебя новыми милостями.

– Давай чаю ещё попьём, – сказал хозяин застолья. – Чтобы согнать хмель. А то увидит кто-нибудь, что ты под градусом. Неприятности могут быть у нас обоих. С законами шариата шутки плохи.

В другой раз Барре, пригласив к себе главного механика, сказал за едой и выпивкой:

– Поведай о себе, что у тебя было и как, а то я совсем не знаю, кто ты такой по натуре своей.

Марк охотно поведал. Как привольно, в полном достатке жилось ему в Москве, богатейшем городе России, фактически являющемся государством в государстве, и как много он мог себе позволить, прежде всего в плане покупок разных вещей и продуктов питания. И употребления того же алкоголя: водки, вина и пива.

– Там это, можно сказать, без ограничений, – отметил он, весело щуря глаза, – пей, сколько влезет, только по пьяни не натвори чего-нибудь, вылезающего из принятых норм поведения: не полезь в драку или не поскандаль с кем-нибудь, не оскорби грубо. Тогда могут оштрафовать или даже посадить в тюрьму. А то просто морду набить целой компанией.