Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Лакей уже ждет за дверью. Он тактично кивает, держа наготове деньги. Протягивает их Саню и провожает его до тяжелой двери из махагони. Открывая перед ним дверь, лакей говорит:

— Господин желает видеть вас завтра в то же время.

Сань кивает. Он спускается по лестнице, чувствуя себя невесомым. На улице, к своему облегчению, он ощущает под ногами булыжники Копенгагена. Жестокий, грязный, холодный город но такой близкий и настоящий.

В эту ночь никто не попадается ему навстречу. Крыши блестят в лунном свете. Он видит елку с горящими свечками в окне, но людей там нет.

Он и двух улиц не прошел, как стопы теряют чувствительность от холода. Хоть он и помнит дорогу, сворачивает у площади Святой Анны, вместо того чтобы идти в подвальную квартирку к Ингеборг.

Мост Квестхусброен — наиболее оживленное место в городе. Это сердце Копенгагена, словно все исходит отсюда и стремится сюда. Тяжелые ящики, которые бесконечно поднимают и опускают краны и лебедки. Ежедневная очередь из полсотни конных повозок. Оживленное место больше всего напоминает Саню Кантон, и оно притягивает его. Над мостом постоянно висит облако пыли и соломенной трухи. Все эти грузы, скот, который поднимают из трюма на ремнях, пропущенных под брюхом. Все эти люди, пытающиеся перекричать друг друга, — каждый со своими целями и желаниями…

Сейчас тут тихо, вокруг ни души. На мосту лежат брошенные бочки, мешки и тюки с товаром.

Луна исчезает за тучами, и Саню приходится ощупью добираться на другую сторону. Он слышит воду под собой, но едва может ее разглядеть. Тут еще холоднее. Дыхание облачками вырывается изо рта. Он с силой выдыхает несколько раз, рассматривая клубящийся белый пар — доказательство того, что он дышит, он живет.

Саня согревают деньги в кармане халата. Он думает о том человеке в постели. Он не вполне понимает, какая роль отведена ему в этой истории, но он знает, что не хочет снова туда идти. Не хочет сидеть, выставляя себя напоказ для этого человека.

Сань думает о своей жизни. Думает о том, как много в мире разных причалов, на конце которых он может вот так стоять.

— Что мне делать? — громко спрашивает он и смотрит на облачка своего дыхания.

Внезапно он чувствует, что не один. Поблизости есть другое существо. Тишина кажется угрожающей, и Сань озирается по сторонам. Вокруг все замерло, но он почему-то ожидает нападения.

«До сего момента я не знал, что значит страх», — думает он.

Открывает рот и спрашивает:

— Кто ты?

Нападение принимает форму кружащего в воздухе насекомого, раскинувшего белые крылья. Сань не удерживается и протягивает руку, как любопытный мальчишка. Он чувствует укол в ладонь, и насекомое исчезает. Теплая капля стекает по линии жизни на ладони. Сань никогда раньше не видел такого, но он знает, что это, и спокойно поднимает голову, глядя вверх. Идет снег.

52

Сань не отмечает Рождество. Не делает этого и новая Ингеборг. Она пытается смотреть на праздник глазами чужестранца — это очередная ступень процесса воссоздания себя заново. Заново и более свободной.

Саню удается сохранить работу всего несколько дней. В последний вечер он не приносит домой денег и не отвечает, когда Ингеборг пытается расспросить, что произошло. На заработанное им она покупает еду и сапоги для Саня. Она знает, что ей придется найти работу, но не выходит из дому всю рождественскую неделю.

И все же она не может не думать о Даниэльсенах — не в этот первый год. Особенно в день и вечер Рождества она представляет их, собравшихся за столом, накрытым скатертью в красную и белую клетку, — это скатерть передавалась в семье Дортеи Кристины из поколения в поколение. В воображении Ингеборг Даниэльсены предстают в тот момент, когда поднимают бокалы, встречаясь друг с другом взглядом. Она видит Теодора, краснощекого, бодрого и радостно ворчащего. Видит мать, братьев и сестер. И кажется, что золотистое сияние, окружающее эту картину, идет не от свечи на этажерке, не от керамического подсвечника на подоконнике под большими рождественскими звездами, не от посеребренного канделябра на три свечи, окруженного венком из еловых ветвей посреди стола, а целиком исходит от торжественного единения членов семьи, от радостного света их лиц.

Ингеборг поворачивает голову, но Сань неотрывно смотрит в окно дрожек. Время от времени он протирает запотевшее окно движением руки. Его ладонь остается прижатой к стеклу. Ингеборг переводит взгляд в окно со своей стороны. Они уже выехали из города, и его огни сияют далекими упавшими звездами. Падают крупные редкие снежинки.

«Дождь так никогда не идет, — думает Ингеборг. — Не такими огромными и редкими каплями».

Она улыбается. Это заслуга Саня. То, что она смотрит на все другими глазами. Новая Ингеборг выглядывает в окно дрожек в этот последний день 1902 года.

Так она и сидит, прилипнув к окну, пока экипаж не останавливается. Только тогда она обращает внимание на ноги Саня. С самого утра она была так занята своими платьем и прической, что не заметила, что Сань не надел новые сапоги. Кучер попросил оплатить поездку вперед, и Ингеборг отдала ему их последние деньги. Придется идти домой пешком из Клампен-борга, а у Саня на ногах легкие ботинки.

— Сань, — говорит она. — Твои ноги.

Он улыбается ей, словно хочет сказать: так уж вышло. И открывает дверцу. Ингеборг выходит из экипажа, сжимая приглашение в руке. Кучер кивает, поздравляет их с Новым годом и разворачивает дрожки, собираясь вернуться обратно в Копенгаген. Ингеборг приподнимает край платья и протягивает руку Саню. Под их ногами похрустывает гравий, когда они приближаются к освещенному фасаду здания, похожего на дворец, в котором, вероятно, живут господин Вильям Фелъдманн, торговец, и госпожа Фельдманн. Сердце Ингеборг колотится сильнее с каждым шагом вверх по главной лестнице, словно она ступает не на ступени, а на клавиши. При виде лакея в цилиндре и фраке ее охватывает уверенность, что их не пустят внутрь, но слуга принимает приглашение с поклоном и взмахом руки пропускает их в холл, где другой лакей забирает у них верхнюю одежду, а третий вручает им бокалы с шампанским.

Ингеборг обводит взглядом зал. Она словно оказалась внутри бриллианта, так блестят и переливаются свечи, стекло и плитка. Она мельком видит Ингеборг Даниэльсен и Саня Вун Суна в огромном французском зеркале, и почему-то ей кажется, что Саня нужно оберегать. Что он еще больше нее не представляет, что ожидает их впереди.

— Просто держись поблизости от меня, — шепчет она ему.

Они входят в огромный зал, стены которого покрыты гобеленами. Ингеборг обращает внимание на ряды люстр, свисающих с высокого потолка, и каменные камины в обоих концах помещения. К ним стремительно подходит пара, господин Вильям Фельдманн и госпожа Фельдманн. Хозяева приветствуют их вежливо, но в то же время настолько тепло, что ситуация не успевает стать напряженной или неловкой. Ингеборг напрасно ломала голову над тем, что бы сказать. Господин Вильям Фельдманн беседует с ними так, словно Ингеборг и Сань — его старые знакомые, которые долго были в отъезде. Это невысокий мужчина с выступающей вперед грудью, густой рыжеватой бородой и сверкающими из-под пшеничных бровей глазами. Черные волосы госпожи Фельдманн уложены в высокую прическу. На супруге торговца иссиня-черное вечернее платье, и она заискивающе улыбается Ингеборг. Но вот уже господин и госпожа Фельдманн оставили их и приветствуют вновь прибывшую пару.

Ингеборг осматривается в большом зале и с наслаждением впитывает в себя все вокруг. Она разглядывает всех этих нарядно одетых людей: мужчин с шелковыми носовыми платками, выглядывающими из нагрудных карманов, и с накрахмаленными манжетами; рой галстуков-бабочек; женщин, чьи платья одно прекраснее другого. Ингеборг потрясена роскошью дворца. Несколько раз ей приходится отводить глаза, чтобы не таращиться с открытым ртом. У нее возникает странное ощущение, будто все это выросло из земли, как по волшебству: ей кажется совершенно невероятным, что кто-то мог придумать, не говоря уж о том, чтобы создать, нечто столь грандиозное и прекрасное.