Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Кто-то с силой дергает Ингеборг за рукав, словно ребенок. Она оборачивается и упирается глазами в чужое лицо слишком близко от своего. С кончика носа свисает прозрачная капля. Дама втягивает сопли, улыбается и спрашивает:

— Каков он?

Ингеборг удивлена. Она понятия не имеет, кто эта женщина, и до сего момента она ни с кем не говорила о Сане. Взгляд незнакомки прозрачен и настойчив.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Ингеборг.

— Вы знаете, о чем я, — говорит женщина и доверительно склоняет голову к плечу.

— Он похож на мальчика или на зверя? — подступает другая.

Женщины теснятся вокруг нее, их взгляды меряют Ингеборг с головы до ног. Госпожа Фельдманн, которая ни разу не заговаривала с Ингеборг с тех пор, как поприветствовала ее с Санем, стоит в первых рядах. До Ингеборг доходит, что этого женщины и ждали, что ее присутствие здесь обязывает рассказать сногсшибательную, выходящую за все рамки историю о совместной жизни с китайцем. За часы, проведенные в салоне, ей, кажется, делали бесчисленные намеки: разговор велся о других странах и традициях, о мужчинах, об особенностях их поведения и странных привычках. Ингеборг чувствует себя загнанной в угол, и ее переполняет знакомое стремление укрыться в темноте уборной. Что им нужно от нее? «Мне что, рассказать им, что у его члена две головки? — думает она. — Убедить их, что эти головки могут двигаться независимо друг от друга, словно глаза хамелеона? Описать им, что эти штуки делают с моей вагиной, как они заставляют меня извиваться, как вырывают у меня стоны удовольствия и потоки непристойных слов, которые, видит бог, я и не знаю, откуда берутся?»

Раздается грохот, и у кого-то из женщин вырывается крик. Ингеборг вздрагивает. Искры веером разлетаются по небу, и лица вокруг в одно мгновение окрашиваются в красный. Все хлопают в ладоши и поднимают бокалы, а Ингеборг разрывается между спасением и падением в бездну. Внутри нее словно что-то взрывается. Когда она ставит бокал шампанского на балюстраду балкона, его ножка ломается. Бокал летит вниз, но никто ничего не замечает. Капли шампанского и осколки стекла исчезают в земле, на которой вырос этот дворец. Ракеты, вспарывая небо, выстреливают разноцветными букетами, женщины ахают, задрав головы кверху. Ингеборг все еще не может найти взглядом Саня. Ветром доносит пороховой дым, и от него свербит в носу. Внезапно ей кажется, что два балкона по соседству — это спасательные шлюпки и над ними в бесконечном черном небе взлетают сигнальные ракеты. Появляется цифра «1903», и Ингеборг понимает, кто есть Сань. Экзотический персонаж, он так и ведет себя. А вот она ведет себя недопустимо. Именно она омерзительное существо, и каждая яркая вспышка выхватывает из темноты ее отвратительное лицо. И она каждый раз надеется, что сейчас все закончится.

53

Сань надел новые сапоги. Он идет медленнее, чем обычно, потому что сапоги натирают ему пятки и большие пальцы ног.

Копенгаген еще не совсем проснулся в первый день нового года.

Сань не спит, но праздник для него был как сон. И сейчас ему необходимо прогуляться. Он не понимает, как такое может быть, что Ингеборг не состоит в родстве ни с кем из множества присутствовавших на празднике гостей. Другой вопрос: почему эти богатые люди, купающиеся в роскоши, вели себя так бескультурно? Будто свиньи в золоте — подбирает он определение. Весь вечер он наблюдал за ними без отвращения, но в тихом изумлении.

Несколько улиц спустя празд нество уже бледнеет в памяти, кажется миражом на фоне мокрой и грязной мостовой, сугробов посеревшего снега. Повозка, грохочущая мимо и сворачивающая в боковой переулок, добавляет картине реальности, и Сань думает о том, что карточная игра за круглым столом тоже была реальной.

Он вспоминает детали. Толстый мужчина хлопнул его по плечу и предложил постоять за спиной, чтобы он, Сань, мог видеть карты. От мужчины исходил резкий запах пота, он тяжело выдыхал сигарный дым, Сань не понимал ни слова из его бормотания, но после нескольких партий уловил основные правила игры. Все это время он не спускал глаз с карт. Пальцы мужчины оставляли жирные следы на уголках то крестового валета, то червонного короля — игрок сомневался, какую карту выбрать. Вздыхал, пил, снова вздыхал, пока наконец Сань не позволил себе указать ему на девятку пик.

Тут же Саню освобождают место за столом, предлагают сигару и суют в руки шесть карт. Мужчины смеются, словно рядом с ними дрессированная обезьянка, которая, подражая людям, вносит лепту в общее веселье. Но Сань приветливо улыбается. Он смотрит на карты, что у него на руках. Кладет одну из них на стол, и на мгновение воцаряется тишина. Потом мужчины откидываются на спинки стульев и громко хохочут: надо же, он берет взятку.

Сань все помнит. Какой картой был сделан первый ход, какими ходили потом и кто тянется за взяткой. Все это стоит перед глазами так четко и ярко, как вывеска на фасаде углового здания перед ним. «С. Ф. Краруп. Мужское белье». Потому что карты не часть сна: карты равны тому, что ты видишь.

Сань думает о своем отце. Он знает, что бы тот сказал.

Что карточные игры изобрели китайцы.

Так что, конечно, ты умеешь играть, Сань.

Конечно, ты лучше них.

Несколько китайцев, которые, как и он, остались в Дании, встречаются в квартире на Студиестреде. Здесь ведутся бесконечные разговоры на родном языке и играют в карточные игры, знакомые Саню. Некоторые китайцы нашли работу официантами в развлекательных заведениях, но это слишком напоминает Саню о том времени, когда он сидел выставленный напоказ в Тиволи. Он приходил в квартиру на Студиестреде всего несколько раз, а потом перестал участвовать в этих посиделках.

54

Однажды ночью в январе 1903 года Ингеборг проснулась и не обнаружила рядом Саня. Она набросила на плечи пальто и сунула ноги в шлепанцы.

Вот он, Сань. Стоит под облетевшим ясенем во дворе и курит. Вокруг островками лежит снег. На ногах Саня новые сапоги. В окнах квартир темно, но луна сквозь голые ветви ясеня расцвечивает Саня узором пятен, словно он — форма, которую наполняет жидкое серебро.

Ингеборг встает позади него, обнимает и кладет голову ему на плечо.

— Ты замерз, — говорит она. — Пойдем домой.

Сань не двигается. Она вспоминает их тайные свидания. Теперь она редко обнимает его под открытым небом.

— Луна, — говорит он. — Там сидит… рэббит?

— Кто?

Он высвобождается из ее объятий и медленно растирает окурок подошвой сапога. Она знает, что это последняя сигарета. Портсигар опустел. Сань подносит два торчащих кверху пальца к голове. Его лицо неразличимо, потому что теперь он стоит спиной к свету.

— Кролик? — догадывается Ингеборг. — Он называется кролик. Кро-лик.

— Говорят, в луне кролик, — повторяет Сань.

— Кролик на луне?

— В луне.

— Кролик сидит внутри луны?

Сань кивает и поворачивается так, что теперь они стоят плечом к плечу и смотрят на луну. Ингеборг видит ее в обрамлении двух иссиня-черных ветвей.

— Кролик всегда живет, — говорит Сань.

— Вечно живет, — поправляет Ингеборг. — Почему он живет вечно?

— Потому что он помог трем мудрецам, — отвечает Сань. — У мудрецов не осталось больше еды, и они сидели голодные у костра. Все остальные животные, у которых была еда, отказались делиться ею с мудрецами. Но кролик, у которого не было еды, накормил их.

— Как же он смог это сделать? — спрашивает Ингеборг.

— Он бросился в костер, и они съели жареного кролика.

Это звучит как шутка, но это не шутка. Сань разглядывает луну, а Ингеборг протягивает руку и касается тыльной стороны его кисти.

— Кролик умер, — говорит она. — Но теперь он живет вечно внутри луны.

Сань не отвечает, но она думает, что он согласен. Она не может представить ничего иного.

55

Ему приходится постоять у подножия подвальной лестницы с закрытыми глазами. Дышит медленно, концентрируясь на дыхании, постепенно приоткрывает веки и встречает слепящую белизну.