Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Сань передает чужие слова так точно, как только может, а потом садится на табурет у печки и растапливает ее. Он слышит, как Ингеборг встает. Сначала она обходит стол с одной стороны, потом с другой, ставит воду на огонь и достает таз. Наконец она останавливается.

— Сань, — говорит она. — Ты не работал?

— Нет. Я ходил.

— Сань. Тебе не обязательно работать.

Сань не знает, поверила ли она ему. Наверное, она думает, почему ему дали так много денег.

Ингеборг берет купюры и держит их так, словно они живое существо, которое может сбежать.

— Мы с тобой в одной лодке, — говорит она.

Сань кивает, и она гладит его по голове.

— Я понимаю тебя, — говорит она, открывает дверцу печки и швыряет в нее купюры. И остается сидеть на коленях со склоненной головой.

Он видит, как вздымается ее грудь: она глубоко дышит.

Потом поднимает на него взгляд с улыбкой. Материнский инстинкт в ней спрашивает:

— Почему на тебе нет сапог?

— Я ходил, — отвечает он.

— Да, ты ходил.

Она наклоняется и целует подъем его горящих ступней.

И начинает напевать песенку, когда наливает в таз воду, от которой идет пар.

Сань закрывает глаза. Он не уверен, что понимает, почему эта страна одновременно дает и забирает.

56

Бывают моменты, когда Ингеборг счастлива. Например, когда Сань готовит чай, пока она лежит под одеялом. Словно загипнотизированная, она наблюдает за его манипуляциями. У них есть ложка для чая, и этой ложкой он выкладывает чайные листья на тарелку, пока вода закипает. Кипяток из большого чайника он наливает длинной струей в заварочный чайник, закрывает его крышкой, берет за ручку одной рукой, а второй придерживает чайничек снизу, покачивая его вращательными движениями, чтобы вода растекалась по стенкам. Потом он переливает воду из заварочного чайника в другой, такой же маленький, но чуть пошире. Вращает этот чайничек, а потом переливает часть воды в мисочку — ровно столько, чтобы хватило на то, чтобы ошпарить две кружки. Потом он заливает дно заварочного чайника кипятком и медленно ссыпает в него чайные листья с тарелки, доливает еще немного кипятка, закрывает чайничек крышкой, снова осторожно вращает в руках и выливает воду в мисочку. Так он промывает чай. Дальше Сань наливает воду в чайник третий раз, уже одним движением: дымящаяся струя, сначала широкая, постепенно истончается. Пока чай настаивается, он выливает воду из кружек в мисочку. Затем осторожно переливает чай из заварочного чайника в маленький чайник пошире. И только потом разливает чай по кружкам. Сань делает это правой рукой, придерживая крышку кончиками пальцев левой руки. Наконец чай готов. Сань всегда подает его обеими руками и с небольшим поклоном.

— Много вещей отдыхает, — говорит он непонятную фразу, но она ее понимает.

Кажется, будто та тщательность, тот безмятежный покой, с которыми Сань заваривает две кружки чая, отменяют все правила и тревоги, связанные с внешним миром. Они пьют чай, слушая, как за окном просыпается город, словно огромный древний механизм, бесконечно медленно набирающий обороты: скрип тут, стук там, удар, кашель, грохот, крик и шипение. Постоянно требовательная жизнь столицы. А между тем единственная перемена в подвале состоит в том, что снова исходят паром на столе кружки английского голубого фаянса, черты лица Саня становятся отчетливей, а его серая кожа снова приобретает свой золотистый оттенок.

Ингеборг понимает, что на улице метель, по тусклому мерцанию света в окне, нижнюю часть которого затеняет сугроб. В подвале холодно, как в склепе. Нет, холоднее. На окне морозные узоры. Однажды утром кружка примерзла к столу, а вода в тазу покрылась тонким слоем льда. Каждый день Ингеборг начинается с того, что она поджимает пальцы, как только опускает ноги на пол, и похлопывает себя руками по бокам, чтобы согреться. Сань другой. Неважно, как холодно на улице, — он моется так же медленно и основательно, как если бы сидел летним днем на берегу реки в Южном Китае.

Он просит ее не вставать, пока резкий запах раскаленного металла и дыма не наполняет подвал вместе с теплом, распространяющимся от печки. Ей нравится наблюдать, как он сидит на корточках перед печкой и смотрит в огонь. Шевелит в открытой дверце кочергой, и рой искр светлячками устремляется в трубу. Сань подготавливает чайные листья, кипятит воду. Иногда Ингеборг пытается опередить его или помочь, но он настаивает, чтобы она оставалась в постели.

Ингеборг устраивается на работу в булочную Нагельстрема. Она увидела объявление в окне на улице Стор Конгенсгаде: одна из сотрудниц получила травму, и ей ищут замену. Ингеборг рассказала, где работала раньше, и ее приняли на работу. Три недели она затемно приходит в булочную и старательно выполняет все, что от нее требуется. Ни слова жалоб в ее адрес, никаких шепотков за спиной, но когда сотрудница возвращается на работу, прихрамывая, с румяными, словно яблоки, щечками и улыбкой на губах, Ингеборг приходится снять передник и вернуться обратно на Лилле Страннстреде.

Это ее не расстраивает. Она не скучает ни по работе, ни по обществу других девушек. Единственно настоящими кажутся те мгновения, когда они лежат в подвале, за стенами возятся крысы, а штукатурка осыпается на голову. Они живут на деньги, заработанные Ингеборг. Она платит за комнату и пытается растянуть остаток на как можно дольше. Сань похудел. Наверное, она тоже. А еще ее гложет страх, она в этом уверена. Она боится встретить кого-то из знакомых. Боится встретить кого-то, кто скажет, что она живет в грехе. Есть еще кое-что, что поражает ее, когда она ходит по городу. Сколько всего сносят. Возводят не только новую ратушу на площади. Каждый раз, когда она куда-то идет, видит, как что-то собираются сносить. Раз — и в ряду домов появляется брешь. А куда подевались здание и его жители? Пустыри и строительные леса. Целые переулки исчезают в мгновение ока, и пустыри засыпает снег.

Ингеборг сидит дома, а Сань по-прежнему ходит на прогулки, в любую погоду. Чем сильнее дует ветер, чем гуще идет снег, тем прямее он держится. Она этого не понимает. Его косичка за время прогулок индевеет. Можно ли быть одновременно спокойным и не находить себе места? Или же с ним происходит что-то другое, чего она совсем не в силах понять? Может, это даже хорошо? Может, ей нужно это поощрять?

— Сань, — говорит она, — ты не купишь хлеба и фунт картошки?

— Хлеб и картошка.

Он встает. Она объясняет ему, сколько это стоит. Подробно описывает дорогу, хотя, очевидно, он и так знает, куда идти. И все же ей важно все объяснить, важно, чтобы он шел именно этой дорогой, — тогда она будет витать над ним, словно ангел-хранитель.

Ингеборг пересчитывает деньги, но все кончается тем, что она отдает ему все, что было в шкатулке. Целует его так, как обычно делает, только когда они лежат, сплетенные, в постели. Он уходит, и она прислушивается к его шагам, хотя уже ничего не слышит.

Она чувствует не только страх. Она намеренно отсылает Саня из дома. Ингеборг горда тем, что ради него остается в подвале, и носит эту гордость, словно эмблему на груди. Ведь что такое дом? Это место, где тебя ждут, куда есть к кому возвращаться. Она живет в изоляции ради Саня. Она ждет его.

Сань все не приходит. Сначала темнеет и она чувствует голод при мысли о хлебе и картошке. Потом настает вечер и Ингеборг забывает, за чем послала Саня, — все мысли только о нем. Она уверена, что с Санем что-то случилось и что в этом виновата она.

Проходит время. Дважды она надевает пальто, чтобы идти искать его, но каждый раз вешает пальто обратно, решая, что лучше еще подождать.

Ингеборг как раз снова садится на деревянный стул, когда в дверь стучат. Она вскакивает на ноги. Что с ним случилось? Распахивает дверь, и мужские фигуры вырастают перед ней огромной тенью. Она высматривает между ними Саня: не тащат ли они его под руки? Его с ними нет, и это подтверждает худшие подозрения. Двое мужчин стоят, ссутулившись и повесив головы, отягощенные тем, что собираются сказать.