Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Всю ночь шел сильный снег, и сугроб, который намело у стены дома, теперь закрывает окно, погружая подвал в еще более глубокий, пещерный мрак. Сань наклоняется вперед, и снег, лежащий на ступенях, касается его груди. Снег преобразил улицу, спрятав под мягкими изгибами и кочками обветшалые бочки и вывески. Сань мог бы всего этого не увидеть, если бы не Ингеборг, спящая на матрасе в комнате. Он закрывает дверь, приподнимает полы халата и делает несколько шагов вверх по лестнице. И намокает до самых коленей. Глаза все еще сощурены в узкие щели, привыкая к яркому свету. Утро кристально ясное, небо — синее оттенка индиго, а изо рта облачками вырывается пар. Он слышит крик со стороны Нюхавна, за которым следует глухой грохот, будто что-то тяжелое падает на причал. Потом — тишина. Ему нужно идти.

Это его первая зима в Дании. Дни, подобные этому, прекрасны, но он раз за разом поражается, насколько тут холодно. Он идет гулять.

Четыре дня подряд Сань работал в бригаде на мосту Квест-хусброен. Для него это было унижение. Приходилось поднимать тяжести, которые он не в силах был поднять. Над ним смеялись, когда он поворачивался спиной. Косичка с утра до вечера свисала, покачиваясь, перед его опущенным вниз лицом.

На морозе трудно удерживать что-то в руках. Когда Сань касался чего-либо, его словно по пальцам били. И все же его ждала награда каждый раз, когда ему удавалось отволочь и поставить что-то на место: он выпрямлял спину и смотрел на суда у причала и серо-голубую воду с безостановочно катящимися пенными гребешками.

Мужчины вокруг укутаны в несколько слоев одежды, на них шапки и шарфы, оставляющие открытой только розовую полоску кожи вокруг слезящихся глаз. Сань не улавливал ни слова из фраз, брошенных против ветра. Неужели можно вот так работать каждый день? Неужели из этого может состоять жизнь? Вот почему он выдерживает только четыре дня и не получает зарплату. Он бы мог ее получить, но внезапно вышел из очереди, когда стоял и смотрел, как небольшой пароход с красноватой трубой приближается к Копенгагену. Он подумал, что избегает чего-то недостойного, когда развернулся и пошел прочь.

Пальцы на руках и ногах потеряли чувствительность, но он продолжает свою прогулку. Движется под хруст снега под подошвами, пересекает площадь Конгенс Нюторв, где снег лежит белыми пилеолусами на головах каменного всадника и двух статуй у театра, идет дальше, взяв курс на церковь Святого Николая.

Холод преображает город еще и потому, что Копенгаген больше не воняет, как одна огромная уборная. Помои замерзли, гниющие туши животных перестали разлагаться, снег, покрывающий их, удерживает вонь. Но есть и минус: изо всех труб и люков поднимается дым. Бывают дни, когда дневной свет едва пробивается через столбы дыма, окутывающего серое пасмурное небо. Тогда Сань стремится прочь из города.

Сегодня небо ясное и высокое. Сань ненадолго останавливается перед длинным зданием, название которого он не может выговорить; у здания медная крыша и витой шпиль, похожий на рог единорога. Снежный покров здесь располосован следами колес и отпечатками подошв пешеходов, таких как он сам. А всего в нескольких сотнях метров отсюда, по другую сторону железного моста с четырьмя высокими фонарями, снег тянется нетронутыми длинными языками. Небо там кажется выше и синее, а воздух — чище.

Строится железная дорога: здание станции уже закончено, но рельсы еще не протянуты. Сань оборачивается назад и смотрит на Копенгаген. Город весь в снегу, белые шапки лежат на скатах крыш, шпили протыкают синее небо. Он идет дальше, домов становится все меньше. То и дело в воздухе начинают мельтешить снежинки, залетают в глаза и тают на ресницах. Проморгавшись, Сань оглядывает простирающиеся кругом поля.

Трудно представить нечто более далекое от Кантона, чем этот пейзаж, и Сань все чаще вспоминает то, от чего отказался. Он чувствует влажную жару и аромат кипарисов. Видит свои тонкие руки, толкающие тачку по городским улочкам. Огромная белая равнина перед ним и бесконечное синее небо дают простор чувству вины, растущему внутри. Сань зачерпывает ладонями снег и растирает лицо.

Голод гложет под ребрами. Сань думает о трех друзьях зимы: сосне, бамбуке и сливе, — они цветут назло холоду и плохой погоде.

Когда он обращает внимание на узор заледеневшей поверхности озер и луж или на то, как снег пышной шапкой лег на изогнутую черную ветвь, в нем пробуждается желание рисовать. Закрывает глаза и представляет, как движется кисточка по бумаге, но как только он возвращается в темную подвальную комнатку, этот порыв проходит. Остается только одно желание: лечь и прижаться к теплому телу Ингеборг. Он все время мерзнет, а она всегда теплая. Ингеборг никогда не жалуется, хотя его лоб, касающийся ее шеи, и ладонь, охватывающая ее грудь, наверняка ледяные. Когда он лежит так, все картины в воображении стираются.

Сань кашляет и прижимает ладонь к груди; сердце колотится, будто что-то тщетно пытается пробить себе дорогу через выпирающие ребра. Самому себе он кажется хрупкой птичкой за мгновение до того, как та взмахнет крылышками и взлетит над полями, а потом исчезнет над серой морщинистой поверхностью воды.

Он понимает, почему так часто думает о Кантоне. Дело не только в чувстве вины из-за того, что он остался, — он боится потерять прошлое. Боится потерять память о том, кем он когда-то был.

Сань разворачивает и идет обратно к городу.

Ингеборг ничего не сказала, когда он вернулся домой с моста Квестхусброен без денег. Посмотрела на него долгим взглядом, потом поставила воду на огонь и принялась протирать его ступни полотенцем. Он рассматривал свои ноги, красные, будто вареные раки. Ноги покалывало от боли, но в них медленно возвращалась жизнь.

Услышав приближающиеся сзади дрожки, Сань отступает к сточной канаве, чтобы переждать. Морды лошадей в облаках белого пара, кузов накрыт серым пологом, снег фонтанчиками выстреливает из-под копыт. Дрожки уже проехали мимо, но тут человек с непокрытой головой высовывается в окно и заставляет кучера остановиться. Он машет Саню.

— Китайский фейерверк!

Сань не узнает мужчину, но отвечает поклоном.

У мужчины черная борода и близко посаженные зеленые глаза. Он говорит что-то, смеясь, потом поднимает руки, держа кисти тыльной стороной перед собой. Сань понимает: мужчина пытается изобразить, будто держит перед собой карты. Наверное, они познакомились на новогоднем празднике, за круглым столом в мужском салоне. Сань пытается что-то сказать, но это слишком трудно. Мужчина продолжает смеяться, и Саню кажется, что от него сладковато пахнет алкоголем.

Сань находит успокоение в том, что он почти не владеет языком. Он не может выразить то, что ощущает: гнев, горе или радость, — но иногда чувства лучше держать при себе.

— Ты приносишь удачу, — говорит мужчина.

Сань понимает его слова, но думает, что они звучат так, словно он говорит о погоде.

Мужчина тянется к карману и достает из него пухлый кожаный кошелек.

— Есть люди, которые против тебя, и есть люди, которые тебе помогают. Такова жизнь, и такой она была всегда, — говорит незнакомец и протягивает Саню купюры. Кивает подбадривающе.

Дрожки со скрипом трогаются и, покачиваясь, быстро набирают ход. Сань остается стоять на месте.

Когда он возвращается домой, Ингеборг лежит на матрасе к нему спиной. Сань снимает пальто, которое она для него раздобыла, и вешает у двери. Пальто пахнет потом чужого мужчины и табаком, и из него лезет шерсть при малейшем прикосновении.

Когда Ингеборг поворачивается и смотрит на него, Сань достает деньги из кармана пальто и кладет на стол.

— Откуда они у тебя? — спрашивает Ингеборг.

— Мужчина дал, — отвечает Сань.

— Какой мужчина?

— Мужчина из конной повозки.

— Сколько там?

Сань молча пожимает плечами.

— Но почему он дал тебе деньги?

— Вот что этот человек сказал. Он сказал, есть люди, которые тебе не помогают, и есть люди, которые тебе помогают, — такова жизнь.