Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

— Что с ним случилось? — слышит она свой собственный голос. — Где он?

Делает шаг вперед, чтобы заглянуть за спины мужчин, и ее отбрасывают назад. Она падает и ударяется копчиком и затылком о пол подвала. Ингеборг не понимает, что происходит, и сосредоточивается исключительно на том, чтобы подняться на ноги. Ее цель — как можно быстрее добраться до двери, чтобы посмотреть, нет ли там Саня. Может, он лежит неподвижно в кузове конной повозки?

Она пытается подняться, но пинок носком сапога опрокидывает ее на пол. Что там такое, чего ей нельзя видеть? Мужчины не произносят ни слова, и она все еще думает, что это как-то связано с Санем.

— Где он? Что вы с ним сделали?

Только когда она задает этот вопрос, она понимает, насколько опасны незнакомцы. Оба стоят, надвинув шапки низко на лоб и подняв кулаки. Ингеборг удивительно ясно ощущает пространство, охватывает все одним взглядом — от сандалий Саня на полу у матраса до написанного иероглифами ее имени на стене во влажных разводах. Замечает, что одна из голубых фаянсовых кружек опрокинулась, когда во время падения она задела стол, но не разбилась, а только повалилась на бок.

— То, что вам нужно, находится дальше по улице, — говорит она. — Красный дом с жалюзи на окнах.

При этих словах мужчины оживляются. «Они уйдут», — успевает она подумать, но тут один из них наклоняется и хватает ее за лодыжку. Она лягает его свободной ногой, но его товарищ наваливается на нее всем телом. От него воняет потом, машинным маслом и пивом. Ингеборг не может вздохнуть. Ее охватывает паника, и она бьется как выброшенная на берег рыба. Первый мужчина дергает и рвет ее нижнюю рубашку. Ингеборг наконец удается сделать вдох, и к ней возвращается способность мыслить. Она понимает, что произойдет, и прилагает все усилия, чтобы кружка не упала на пол и не разбилась. Ей удается подвинуться немного вбок и уменьшить шансы на то, что кто-то из них толкнет ножки стола, из-за чего кружка перекатится через край. Она надеется, что они не заметили кружку, и старается не коситься на стол. Ей приходится закрыть глаза, когда что-то вырывают из нее там, внизу. По крайней мере, такое у нее ощущение, но она больше не она, вернее, она видит, что это она, но издалека, с безопасного расстояния. Только голоса раздаются близко у нее над ухом.

— Ты больше не спросишь об этом. Ты больше не спросишь об этом, верно?

Мужчина бьется лбом об пол, и его голос смягчается.

— Сюзанна, ты сама это сделала. Сюзанна.

Тут раздается голос второго мужчины:

— Он длиннее, чем у меня? Это все, что ты можешь сказать? Он длиннее, чем у меня?

Ингеборг думает о том, откуда у них адрес. Кто их послал. Она не узнает их и говорит себе, что это случайные моряки, выбравшие первую попавшуюся дверь в Копенгагене. Но, быть может, они сидели в случайном кабаке и услышали совсем не случайный разговор об Ингеборг. О том, кто она такая. Но кто она такая?

В борделе дальше по улице есть одна девушка, темноволосая, в поношенном голубом фланелевом халате поверх розовой нижней рубашки и с боа на шее. Большинство подобных ей стараются не обращать на себя внимание, когда мужчины проходят мимо в сопровождении дамы, но только не эта. Она остается на месте, выставив напоказ ногу, так что Ингеборг видны ее полное бедро и купола грудей. Девушка не опускает глаз и смотрит на Ингеборг жестким взглядом. На ее накрашенном длинном, словно лошадиная морда, лице играют глубокие ямочки от улыбки, как будто все на самом деле — игра, и эта игра изрядно ее веселит.

Ингеборг пытается прочитать выражение ее лица. Сколько девушке может быть лет? Двадцать четыре? Или меньше? Двадцать? Может, всего семнадцать? У нее нарисованные дугами брови. Что она сейчас делает? Может, она сейчас тоже с клиентом? Тоже? Или она спит, и что ей тогда снится? Те времена, когда она гуляла в красивом новом красном платье, держа за руку мать? Или она придерживает это воспоминание до того момента, когда пыхтящий вонючий мужчина ложится на нее?

Куда она уносится в мыслях, когда это происходит? «Нужно спросить ее как-нибудь», — думает Ингеборг, зная, что этого никогда не случится. Она думает о Сане, но она не надеется: «Сань успеет прийти домой и спасет меня». Она думает: «Только бы они ушли до того, как он вернется, чтобы с ним тоже ничего не случилось. Тоже?»

— Пошли отсюда.

Ингеборг не знает, кто именно из двоих говорит, но голос звучит устало и лениво, как будто насильникам трудно собраться с силами. Они поднимаются на ноги и поворачиваются в ней спиной. Последний придерживает обеими руками пояс штанов, словно ему выстрелили в живот. Бросаются вверх по лестнице из подвала и исчезают.

Ингеборг осматривается по сторонам. На полу нет осколков кружки. Нужно подняться и прибраться. Она ставит мебель на место, убирает клочки соломы и вытирает с пола отпечатки сапог, устраняя все следы пребывания незваных гостей. Но когда раздевается и пытается помыться, ее руки так трясутся, что она роняет таз. Она чуть не сшибает фаянсовую кружку на пол, но ей удается подхватить ее. Дрожащая рука ставит кружку на середину стола. Обнаженная, Ингеборг садится на стул, громко всхлипывает три-четыре раза и задерживает дыхание. Потом пытается вымыться снова, на этот раз подражая Саню. Она повторяет его движения одно за другим, шаг за шагом.

Когда Сань приходит домой, Ингеборг потеряла счет времени и не знает, как долго пролежала на матрасе. Десять минут? Сутки? Она притворяется, что спит. Прислушивается, но почти не слышит, как он раздевается. Легкий стук ножки стула, шуршание одежды. Ее трогает, что он пытается не разбудить ее своими движениями. Или же им движет не любовь, а больная совесть? Она не слышит, как он приближается, пока его тело не опускается на матрас. Сань ложится рядом с ней, но не прижимается вплотную — боится испугать ее холодным прикосновением. От него пахнет сигарами и спиртным. Должно быть, он провел вечер в чьем-то обществе. Должно быть, он веселился. Она невольно думает, что он невинен, как ребенок.

Ингеборг не двигается. Лежит тихо-тихо и представляет, что ее тело — это кокон, из которого она выскальзывает, чтобы перебраться внутрь Саня.

Гораздо позднее, когда, по ее расчетам, уже давно наступило утро, она более-менее приходит в себя. У нее ничего не болит, только все тело онемело от долгой неподвижности, от невозможности дать себе ощутить боль, заплакать. Все в голове у нее настолько идет кругом, что она уверена: так и есть — идет кругом. Она сливается с Санем, и, пока это происходит, решает никогда не рассказывать ему о случившемся. Когда решение принято, ей кажется, что она понимает кое-что еще. Это — всего одна из бесчисленного количества вещей, от которых ей придется защищать его в жизни.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Копенгаген, 1905–1906 годы

57

Ингеборг находится внутри узкой белой щели. Она выпрямляет спину и вытягивает шею, но не видит ничего, кроме двух белых полос. Все звуки приглушены, словно они — ничего не значащее эхо чего-то происходящего очень далеко. Она на мгновение закрывает глаза и прислушивается к своему неровному дыханию. Ей кажется, что онемение пальцев, боль в плечах и спине, жжение в локтях и бедрах постепенно проходят. Ее многострадальное тело получает свободу, и Ингеборг представляет, как она парит над цветущим лугом. У нее нет ощущения, что она забралась высоко и, словно сокол, видит все из поднебесья. Она легко скользит над травой и цветами, скользит так низко, что ее лицо — всего в ладони от них. До нее доносится аромат цветущих растений, и она не имеет ни малейшего представления о том, куда направляется.

«Значит, вот что чувствуешь, когда умираешь? — думает Ингеборг. — Или так чувствуешь, когда живешь?»

Она открывает глаза. Чердак дома номер восемь на Готерсгаде. Простыни и скатерти, висящие на длинных веревках, натянутых между стропилами, образуют белый лабиринт. Уличный шум кажется благословенно далеким. Цокот лошадиных подков Доносится до нее, будто слабые вздохи на фоне равномерного гула, в который сливается грохот колес по мостовой. Иногда его разбивает тонкий визг трамваев. Когда вечером идет домой, она видит, сколько всего произошло. Деревья возле новой ратуши вырубили, чтобы расчистить место для трамвайных рельсов. Главная пожарная станция, которая всегда напоминала ей грубо сработанный деревянный замок вроде того, с которым играл Петер, внезапно исчезла, и перед ратушей появился фонтан с Драконом. Повсюду заметны мелкие или крупные перемены.