Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Над головой Ингеборг, на коньке крыши, а может, на трубе, сидит и воркует пара голубей. Солнечный свет просачивается между щелями и расчерчивает полумрак. Ингеборг старается ничего не вешать там, куда падают солнечные лучи, чтобы потом не пришлось снимать с веревок одежду, испачканную птичьим пометом или полосками сажи. Она поставила за дверью на чердак старую доску, которой стучит по стропилам, чтобы спугнуть голубей и крыс. Зимой тут темно и дико холодно. Жесткое от мороза белье качается на веревках, так что ей приходится разламывать его и разминать, пока оно не станет достаточно мягким, чтобы его можно было сложить.

Под крышей, которую часами нагревало солнце, начинает скапливаться тепло. В конце апреля будет год с тех пор, как Ингеборг начала работать на статского советника господина Ингварсена и госпожу Ингварсен. Кроме того, она трудится еще в двух местах, в одном семь месяцев, в другом — три. Работа прачки тяжелее, чем в булочной, но Ингеборг предпочитает тяжелый физический труд в одиночестве натужной вежливости за прилавком. Кучи грязной одежды не требуют общительности.

Белье полно жизни, и это не считая вшей, с которыми Ингеборг пытается бороться. Она смотрит на пятна, на волоски, на прожженные дырочки, серые разводы и потрепанные уголки. Видит и чует дым, еду, пот и кровь. Есть что-то тревожащее в грязной ткани, словно все это — одежда и простыни мертвеца. Вчера мы веселились, а сегодня мертвы. Но в то же время есть в этом и что-то жизнеутверждающее. Скатерти и постельное белье особенно напоминают о том, что все мы одинаковы. Она стирает дорогие скатерти, испачканные хорошей едой, но потребности, желания, жизненный цикл у всех одни и те же.

Она вспоминает Генриетту, с которой работала у придворного пекаря Ольсена, Генриетту, что была помолвлена с толстозадым Эдвардом — мастером несмешных анекдотов. Теперь кажется, будто все это было в другой жизни. Генриетта и Эдвард наверняка уже женаты, и у них родился первенец в предстоящей череде детей-погодков — круглоголовый и любопытный курносый крикун. Ингеборг помнит, как Генриетта говаривала: члены королевской семьи едят пирожные со взбитыми сливками и ими же испражняются. Это более или менее то же самое, о чем свидетельствуют скатерть или простыня.

Но все ли мы одинаковы? Ингеборг сомневается. Как она сама вписывается в теорию взбитых сливок? То, что она делает? Она знает по крайней мере одного человека, кто не такой, как все.

Ингеборг не разрешается пользоваться широкой парадной лестницей с низкими ступенями, ни когда она приходит на работу, ни когда идет домой, ни когда несет белье на стирку. Она должна ходить по черной лестнице — узкой, словно колодец, с высокими крутыми ступеньками, где ей приходится откидываться назад, держа корзину с бельем перед собой над засаленными перилами без лака. Корзина едва-едва проходит между стенами. Если чистое белье задевает стену, Ингеборг приходится его перестирывать. У нее вычитают из зарплаты за каждый испачканный предмет одежды. И еще больше вычитают за испачканную скатерть.

Она нащупывает ступень за ступенью ногой, не отрывая глаз от белья, и в этот раз ей удается донести его в целости и сохранности. Заходит на кухню спиной вперед, разворачивается и ставит корзину на длинную столешницу под полками, которую заранее вымыла дважды. На жестком стуле ее поджидает, нетерпеливо болтая ногами, младшая дочь господина статского советника Ингварсена и госпожи Ингварсен — Кристелла, почемучка с большими глазами, умирающая со скуки в большой квартире, особенно когда господин статский советник Ингварсен работает дома в своем кабинете. Он требует полного покоя, и только на кухне, обращенной окнами во двор, девочка может свободно дышать и спрашивать обо всем на свете.

Кристелла теребит копну светлых локонов, ложку на столе или шелковую оборку на платье, и ей даже в голову не приходит, что ее руки могли бы заняться физическим трудом. Она не помогает — только задает свои бесконечные вопросы.

Ингеборг привыкла к девочке. Иногда она представляет, что родилась такой, как Кристелла. Как бы выглядела жизнь, увиденная ее глазами? Как бы выглядел Копенгаген? Стала бы она прогуливаться вместе с матерью по Остергаде, вежливо приветствуя других благородных дам из высшего общества?

И что бы она подумала, увидев кого-то вроде Ингеборг, спешащей с грузом белья по одной из боковых улочек? Бедная женщина? Vbm она бы просто ничего не заметила? Или же подумала бы, что эта женщина — существо иной породы, не такая, как она сама?

— Где твой муж? — спрашивает девочка.

— Мой жених в море, — отвечает Ингеборг.

Ингеборг не стала рассказывать о Сане, так же как она не рассказала Саню о том, что ее работодатель думает, будто она помолвлена с датским моряком, отправившимся в дальнее плавание. Она живет день ото дня со своей историей. У них с Санем разница в возрасте в четыре дня, и они уже отпраздновали вместе три дня рождения.

— Почему он не возвращается домой? — спрашивает девочка.

— Трудно вернуться, когда находишься на другом конце света.

— Ты ему пишешь?

— Да, — отвечает Ингеборг и сбрызгивает белье лавандовой водой. Иногда ей действительно кажется, будто ее несуществующий жених уехал. И она не знает, где он, когда вернется домой. Но любит его еще сильнее, как любят, когда скучают по кому-то.

— А что ты пишешь?

— То, что обычно пишут.

— Ты спрашиваешь, лю-юбит ли он тебя?

Девочка растягивает слово, но не смеется.

Ингеборг задумывается.

— Я больше спрашиваю, как он там. Каждый день пишу: «У тебя все хорошо? Ты счастлив?»

— А что он отвечает?

— Трудно посылать письма, когда ты в море.

Девочка, наверное, все же наблюдает за тем, что делает Ингеборг, потому что спрашивает:

— Почему только женщины ходят в розовом?

— Понятия не имею, — отвечает Ингеборг. — Наверное, считается, что так лучше.

— А кто так считает?

— Хороший вопрос, — улыбается Ингеборг. — Вероятно, никто конкретно. Быть может, некоторые правила просто всегда существовали, словно они солнце или луна.

У кухарки сегодня выходной, поэтому Ингеборг сама сортирует белье — какое на глажку утюгом, а по какому пройтись катком.

— Почему у тебя нет детей? — спрашивает Кристелла.

Ингеборг складывает белье в кучки, стараясь не ошибиться, иначе гладильщица будет ругаться. Она чувствует на себе взгляд девочки.

— Ты знаешь, откуда берутся дети?

Девочка серьезно кивает с широко открытыми глазами.

— Тогда ты знаешь и то, почему у меня нет детей, — говорит Ингеборг и складывает белье для глажки катком в корзину.

— У тебя не получается, — серьезно говорит девочка.

— Кто сказал?

Кристелла хмурится, словно не может припомнить, где она это слышала. Ингеборг уже сожалеет, что так много говорила с ней. Кажется, что и девчонка устала от беседы. Ножки стула скрежещут по полу, когда она спрыгивает с него. У двери она оборачивается, ковыряет ее покрытие и говорит:

— Думаю, у тебя никогда не будет детей.

Белое платье развевается, когда она исчезает в недрах квартиры. Ингеборг остается стоять, уставившись в дверной проем, словно девочка была призраком, который ей привиделся.

Она думает о Сане. Он верит в сверхъестественное, но ничего не боится. Как можно верить в морских чудовищ и в то же время в одиночестве гулять ночью по порту? А Сань гуляет.

Те пару раз, когда Сань рассказывал о своей жизни в Кантоне, поддавшись на уговоры Ингеборг, его истории напоминали легенду или пересказ книги. Возможно, виной тому был его датский, но Ингеборг больше в этом не уверена. Она сама добавляла эпитеты и описания чувств там, где ему не хватало слов, но теперь ей кажется, что в своих рассказах Сань не опустил ни единой детали. Его рассказы звучат так, будто все это происходило не с ним, потому что в них отсутствует сожаление. Они не предполагают, что все могло бы пойти иначе. Таков его взгляд на жизнь. Точно так же он рассказывает о том, что с ним случилось на улицах Копенгагена. Без драматизма, чувств и эмоций. К чему они, если речь идет о непреложных фактах?