Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Сань спал, когда Ингеборг вышла из дома еще до рассвета. Она проверила его карманы: денег нет. И все же она оставила немного мелочи на столе под чашкой в их чердачной квартирке на улице Ларсбьорнсстреде.

После того как съехали с Лилле Страннстреде, они жили незаконно почти два месяца на дровяном чердаке на Лилле Конгенсгаде. В отличие от подвала там было сухо и приятно пахло колотыми дровами, но им нельзя было разжигать огонь. Все равно их обнаружили, и им снова пришлось переехать. Всего они переезжали трижды. В одном месте на китайца пожаловались, в другом они не смогли платить за жилье. Они не единственные, кто переезжает. Копенгаген — город кочевников. Ежедневно люди едут куда-то со своим багажом на телегах или перетаскивают скарб в тачках. Повсюду на тротуарах штабелями стоят чьи-то пожитки. Неуплата за жилье, прибавление в семействе, новая работа, дома, которые идут под снос или которые ремонтируют, — многие переезжают несколько раз в год.

Теперь Саню и Ингеборг приходится пробираться по шаткой галерее из гнилого дерева, чтобы попасть в квартиру на чердаке, состоящую из двух комнат, где невозможно выпрямиться во весь рост сразу двоим, если они стоят рядом друг с другом. Но Ингеборг нравится кусочек неба, который видно из окна на крыше. Ей гораздо спокойнее тут, на высоте: она боится людей куда больше, чем пожара. Для нее невыносимо идти по улице в окружении чужих людей. Жильцы провожают ее взглядами на лестнице, но ничего не говорят. Сань не жалуется. Он поднимается наверх в своем темпе. В квартирке нет печки, поэтому он заваривает чай на примусе, стоящем на деревянном ящике.

Все могло бы быть иначе. По крайней мере для Ингеборг.

Была зима. Бетти София стояла, поджидая ее. Мокрые руки Ингеборг так замерзли, что потеряли чувствительность, и она боялась уронить корзину, а потому прижимала ее к груди и животу, когда заметила сестру в воротах, ведущих на Готерсгаде. Она не видела сестру, или как ее теперь называть, уже несколько лет. За все это время она встретила только Луизу, вторую сестру. Заметила ее у деревянного ларька торговок из Вальбю, продающих яйца и живых кур в клетках перед чугунной решеткой, окружающей фонтан на площади Гаммельторв. Ингеборг как раз торговалась с пожилым мужчиной о цене на остатки курятины. Она инстинктивно развернулась и быстро пошла прочь.

Лицо Бетти Софии стало круглее, а когда она говорила, делались заметными морщинки в углах рта, но взгляд остался тем же — настороженным и оценивающим. Они хотели попросить ее вернуться домой. Если она бросит китайца, ее примут обратно.

Сердце бешено колотилось у Ингеборг в груди. В тенях подворотни она видела перед собой мужчин в надвинутых на лоб шапках и со сжатыми кулаками. Они преследовали ее, эти двое. Могли появиться когда угодно: в очереди на Гаммельстранн, на чердаке для сушки белья или когда она сидела в туалете во дворе. Волосы у нее вставали дыбом, ноги начинали дрожать, а горло сжималось. Но, конечно, никаких мужчин поблизости не оказалось — только она и Бетти София. И все равно страх был материальным. Стыд, который приходил запоздало, — вот что грозило уничтожить Ингеборг. Она стыдилась случившегося. Стыдилась того, что позволила этому произойти. Стыдилась, что предала Саня. Иногда она верила, что сама пригласила тех двоих в дом. Порой даже представляла себя стоящей в дверях подвальной квартиры с задранным платьем и расставленными ногами. Она видела себя со стороны, словно только так могла выносить саму себя. Ингеборг была рада, что они говорили в полумраке. Собрав все свои силы, она подтянула корзину выше, под самый подбородок, и сказала, что никогда не бросит Саня. Попросила Бетти Софию передать привет семье, развернулась и ушла.

Ингеборг не рассказала Саню о встрече, но в последующие недели она представляла, что их с Санем пригласили на воскресный ужин. Представляла, как Сань и Теодор курят сигары в маленькой гостиной, будто тесть и зять. Но она никогда больше не получала вестей от семьи и постепенно воображаемые картины становились все более нечеткими, пока совсем не стерлись, и теперь она думала о своем родном доме как о месте, куда ей ход закрыт навсегда.

Три дня назад ей, однако, приснилось, что она сидит за столом с Даниэльевнами. Они смеялись над чем-то настолько забавным, что у Дортеи Кристины от хохота выступили на глазах слезы, а Теодор зашелся кашлем. Тут Ингеборг заметила, что сидит рядом с молодым светловолосым мужчиной. Это был Рольф, но в то же время не Рольф. Блондин был худощавым, его маленькие, оживленно жестикулирующие руки торчали из рукавов нарядного шерстяного пиджака в серую полоску. Он смотрел на Ингеборг с блеском в глазах из-под челки, разделенной аккуратным пробором.

Ингеборг проснулась хорошо отдохнувшей, и в то же время ее тело до самых костей наполняла расслабленная пресыщенность, как будто она испытала сексуальное удовлетворение. Из-за этого у нее возникло чувство, будто она изменила Саню.

Сань приготовил для нее чай, чтобы она успела выпить его до ухода на работу. Взял ее за руку. Его длинный указательный палец с изогнутым дугой перламутровым ногтем обводил извивающиеся вены вокруг ее бледных больных костяшек.

— Ты хорошо спала?

— Да, спасибо, — ответила она. — А ты?

— Как убитый. Когда я сплю рядом с тобой, то не нуждаюсь в снах.

58

Сань сворачивает прежде, чем доходит до набережной Нюхавна и района, в котором прежде жил. Ему нужно в противоположную сторону, на Хальмторвет — купить там соломы. Поэтому он снова пересекает Конгенс Нюторв с желтыми и красными цветами на клумбе вокруг конной статуи, блестящей как новенькая в лучах весеннего солнца. Велосипедисты снуют туда-сюда, и кажется, что даже трамваи едут быстрее, сверкая стеклами в окнах. Сань пережил третью зиму в Дании, и вид птиц, летящих высоко в бледно-голубом небе, поднимает ему настроение.

Велосипеды и трамваи — не единственные, кто радуется весне. В спальне их квартирки на Ларсбьорисстреде повсюду кишат клопы. Кажется, будто они с Ингеборг спят на матрасе, набитом клопами вместо соломы. Поэтому солому нужно сменить, а клопов потравить керосином. У Саня все тело чешется, но в то же время кожу покалывает приятное ожидание. Он обходит дрожки с кружевными занавесками на заднем окне. Хотя снег давно растаял, в памяти еще живо то особое ощущение, когда он сухо похрустывал под ногами. Бывали дни, когда Сань сомневался, что когда-нибудь чувствительность вернется ко всем пальцам на ногах. Зимой он видел, как на льду за городом мужчины бьют угрей гарпуном. Еще он стоял у озер, где впервые провел ночь с Ингеборг в лодке, и наблюдал за катанием на коньках. Как люди скользят поодиночке, парами или группами. Делают восьмерки, пируэты, несутся вперед беговым шагом или едут задом наперед. Со льда до него доносились смех и крики. Порой он и сам был объектом смеха. Все еще находятся люди, которые глазеют на него, показывают пальцем, кричат или дергают за косичку. А дети обстреливают его мелкими камушками из рогаток или трубочек, а зимой — снежками, когда он проходил мимо.

Косая тень Саня бежит впереди него по Остергаде: кажется, будто он постоянно стукается лбом о фундамент зданий. Сань тщетно обшаривает память в поисках кантонского слова, обозначающего снег. Он перестал говорить на родном языке. Этой зимой он начал забывать родную речь, терял ее, словно отмершие волосы. С каждым днем словарный запас истощался и все труднее становилось составлять длинные предложения. Но он вообще говорит немного и всегда на сдержанном датском, смирившись с тем, что не может полностью выразить свои мысли.

Сань делает выдох и удивляется тому, что изо рта не идет пар. Он признается самому себе, что приятное возбуждение связано с деньгами в его кармане и что он намеренно не идет кратчайшим путем к Хальмторвет. Смотрит на небо сквозь сеть трамвайных проводов: вот символ того, что он попался. Он знает это, но не может ничего поделать. При виде фонтана с журавлями сворачивает в боковую улочку. Несколько детей в кепках и чепчиках на противоположной стороне улицы минуют его и оборачиваются смеясь, словно они все про него знают. Сань сворачивает за угол, замедляет шаг и останавливается за пустой гужевой повозкой. Он работал у кондитера Троэльсена. Самого порядочного человека на земле. Быть может, даже слишком порядочного. Каждый день Сань уставал и в конце концов уволился. На втором этаже открывается окно, и ему приходится прищуриться, потому что свет отражается в нижних стеклах и зайчики пляшут по его лицу. Он разворачивается и идет в направлении, которое не ведет ни к Хальмторвет, ни к Нюхавну.