Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Потом хватается за перила. Спотыкаясь спускается по лестнице и вспоминает тот день, когда проигрался в первый раз. Он вернулся домой с пустыми руками среди ночи. Она спала. На следующее утро его так мучил стыд, что ему казалось, будто он стеклянный. Она не спросила о хлебе и картошке, которые он должен был купить. Не просила его объяснить, где он пропадал полдня, весь вечер и половину ночи. Она молчала больше, чем обычно, и двигалась с необычной осторожностью, занимаясь домашними делами, пока вдруг с силой не притянула его к себе. Крепко обняла его, тяжело дыша ему в шею и прижимая его руки к бокам, словно пыталась помешать ему когда-либо еще подобрать со стола лежащие рубашкой вверх карты.

Порой на пути вверх или вниз по лестнице Сань встречает очередного выпивоху с испитым и бледным с похмелья лицом. Когда он позже заглядывает в кафе, лицо это совершенно меняется у барной стойки или за одним из грязных столиков — распухшее и багровое от алкоголя, оно словно принадлежит совсем другому человеку. С Санем все не так. Он всегда одинаков, когда приходит сюда и когда идет домой, но сегодня что-то заставляет его зайти в распивочную. Он стоит у двери, изможденный и без гроша в кармане.

Какой-то мужчина таращится на него пустыми глазами.

— Я вижу не чертей, я вижу китайца!

Рядом с незнакомцем сидит густо накрашенная дама в парике, Он хихикает куда-то себе в декольте.

— Эй! — Краснолицый мужчина в толстом моряцком свитере машет руками от одного из столиков.

Сань подходит ближе, и моряк просит принести еще одну рюмку. Он наливает Саню. Моряк сидит рядом с сутулым стариком. Когда Сань усаживается за стол, он обращает внимание, что у старика отсутствуют один глаз и ухо, а лоб и скула вдавлены внутрь, будто голову ему переехала телега.

— Я несколько раз ходил в кругосветку, — говорит краснолицый, словно это объясняет ущербность лица его соседа. — Провел десять дет моей жизни на палубе корабля. Теперь с этим покончено. Больше не хочу быть гостем в мире, хочу обрести дом. Я выкуплю гостиницу во Фредериксхавне, и тогда гости будут приезжать ко мне. Выпьем за это!

Сань поднимает рюмку и пьет. Спиртное свободно течет в глотку.

— А где это, Фре-де-рикс-хавн?

Мужчина взмахивает рукой, будто хочет указать направление.

— В Ютландии. На севере. В настоящей Дании. Там, где свет, воздух и настоящее море. Не то что вонючая лужа в этом сраном наполовину шведском городишке, в котором все идут ко дну. Поехали со мной!

«Он что, сошел с ума? — думает Сань. — И теперь бродит по городу и подбирает полулюдей и китайцев? Мне нужно домой, к Ингеборг».

Саню кажется, что он едва прилег на матрас, а Ингеборг уже встает и собирается на работ)'. Он рывком поднимается, чтобы заварить для нее чай. Сдерживает кашель, склоняясь над примусом. Пока вода закипает, оба молчат. Стены тут тонкие, и они не хотят разбудить семью с детьми, живущую под ними. Сань с восхищением смотрит на Ингеборг, которая расчесывает потрескивающие от статического электричества блестящие волосы, и одновременно все еще проигрывает в голове раунды вчерашней карточной игры. Он не может объяснить, каково это — сидеть за игорным столом и быть свободным от чувства, что ты не такой, как все. Что люди за столом видят в нем не урода, а такого же человека с головой, руками и ногами. На теле чешутся укусы клопов, пока Сань следит глазами за вращением чайных листочков на дымящейся поверхности воды.

— Угощайся, Ингеборг, — говорит он и ставит кружку на стол.

Она садится на краешек стула. Она красива: полуприкрытые веки словно пытаются защитить печальные глаза. Он кладет ладонь ей на колено.

— Я играл в карты. Денег больше нет. Ты удивлена?

Она не говорит ни слова, только качает головой. Сидит, обхватив обеими руками кружку, и дует на горячий чай, пока на глазах не выступают слезы. Сань не выдерживает и начинает говорить.

— Я встретил одного старика. Когда он был молод, воевал против Германии. В Ютландии. Он лежал за холмом, их было двенадцать. Девять погибли. Все вокруг было в дыму, пыли и грохоте. День и ночь. Пушки и ружья. Все стреляли. Тот человек понял, что все бессмысленно. Плохой расчет. Слишком много пуль для смысла.

Сань запыхался от того, что говорит так много.

— Никто не знает, кому жить, а кому умирать. Вот почему он поднялся.

59

Да. Сань. Хорошо. Сань.

Ингеборг начала говорить, как Сань. Односложными словами. Короткими предложениями. Сообщения, утверждения, команды. Как для лошади. Как лошадь. Или как иностранец. Она не разговаривает ни с кем, кроме Саня, — разве что немного с Кристеллой, дочерью господина и госпожи Ингварсен, и с гладильщицами. Ингеборг обратила внимание, что взяла привычку экономить слова, даже когда ходит за покупками. Вот эти два. Там. Спасибо. Сколько слов нужно на весь вечер вдвоем в чердачной комнате? Тридцать? Сорок? Ингеборг чувствует в душе жгучую смесь сожаления и радости. Сидеть молча вдвоем в одном помещении. Кому нужны толстый роман о любви или бесконечные серенады на балконе? Они вдвоем. Вей. Достаточно.

Там. Сань. Да.

Сань — сплошные кожа и кости. Наверное, он самый худой человек в Копенгагене. Его тазобедренные суставы отчетливо выступают под кожей. Она могла бы сомкнуть пальцы вокруг его ключиц и пересчитать все ребра, как выступы на стиральной доске. Его кашель усилился, но он не хочет идти к врачу, а она не может настаивать, потому что они не в состоянии это себе позволить. Они снова задолжали квартплату. Вчера она вытащила объедки из ведра на кухне верховного судьи Блума и завернула в тряпицу. Ингеборг спрятала сверток на дне бельевой корзины. Они выживают за счет объедков, которые запивают чаем.

Да. Да.

Да, теперь она бросит его. В мыслях она поднимается, открывает дверь, проходит по галерее, идет по городу, поднимается по лестнице и садится на свое место за столом у Даниэльсенов — в тот момент, когда она чувствует, как Сань кончает в нее. Он тяжело дышит ей в шею, и она ощущает, как подергивается его тело, когда он подавляет кашель.

Закипает вода в чайнике на примусе. Сань одет и стоит, высунув голову в окно, глядя на улицу внизу. Если бы у них были деньги, он бы закурил. Ингеборг представляет трамвай, велосипедистов, женщин под зонтиками от солнца, запряженные лошадьми повозки, увиденные его глазами. Косичка свисает с шеи, болтаясь спереди. Черные волосы блестят на солнце. Он никогда не смог бы заставить себя спрятать косичку, чтобы меньше выделяться из толпы. Никогда не смог бы заставить себя поторопиться, чтобы поскорей пережить неприятный момент. На него будто не влияют давление обстоятельств и чужое мнение. Ингеборг чувствует, как стыд охватывает ее, будто заливая красной краской с головы до пят. Сань медленно оборачивается, словно знает об этом, но он просто собирается заварить чай. Ее стыд многоголов. Она стыдится того, чему однажды позволила случиться; стыдится самой себя; стыдится того, о чем только что думала. Она не может пошевелиться, когда он протягивает кружку, а потом ставит ее на табурет у кровати.

— Я принесу еду.

— Не надо. Я не хочу есть, — лжет она.

— Да. Я пойду. Я принесу еду. Оставайся тут.

Ингеборг посылает ему долгий взгляд.

— Сань, — говорит она. — Тебе надо научиться злиться.

Ингеборг остается в постели после его ухода. Удерживает в памяти его склоненное над ней лицо, узкие темные глаза, слабую добрую улыбку. Кажется, будто он в силах причинять боль только самому себе. Она знает, куда он пошел. За чем он пошел.

Она смотрит на голубую фаянсовую кружку на табурете у кровати. Лежа на спине на соломенном матрасе, разглядывает дрожащие капельки конденсата на потолке, видит волны жара, за которыми дрожат неструганые доски стены, будто весь дом вокруг нее тает. Да. Я пойду. Я принесу еду. Оставайся тут. Они двое будто изобрели свой собственный язык, который связывает их. Но в то же время все силы оставляют ее при мысли о том, насколько этого ничтожно мало.