Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

Вот только скажу я вам, что это опасная ошибка. В тюрьме мне раз за разом снился один и тот же сон, неизменно вытеснявший все остальные. Я видел бесконечную дорогу в пустыне, она вела через бронзовые пески. Я понятия не имел, где она начинается и куда ведет. В конце всегда поднимался сильный ветер, он стирал эту дорогу без следа. Во сне я все шел по ней, совершенно беззаботный. Страх того, что дорога исчезнет, с годами померк. В результате я понял, что любая пядь земли может стать началом новой дороги. Любое направление, и на море, и на суше, — это возможное начало неоткрытого пути. И вот что я вам скажу, друзья: дороги ведут нас туда, куда хочется им.

Нет, собратья по изгнанию в океанскую тьму, я не хочу сказать, что люди сбиваются с пути не по собственной и не по чужой воле. Я хочу сказать, что люди лишь сами способны превозмочь чувство потерянности и уверенность в том, что для них все кончено: нужно лишь поверить, что, если ты сбился с пути, возобновить его можно с той самой точки, где ты находишься, да и решить простые повседневные проблемы тоже в твоих силах. И действительно, что наша жизнь, как не долгий окольный путь вокруг того, что мы считаем нормальным, — путь в точку, откуда можно смотреть под новым углом?

Последнее гранатовое дерево мира повелело мне искать дороги, которые я должен был найти, как вот повелело Надим-и Шазада обшарить каждый уголок мира в поисках зрения, как уговорило Сарьясов не ходить на войну и обратиться к поискам вечного братства. Мне казалось, что под гранатовым деревом сердце Сарьяса Последнего бьется иначе. Приподняв обожженную кожу, закрывавшую глаз, он вглядывался в бескрайние райские просторы, каких никогда раньше не видел. Ощутив волшебство, исходившее от дерева, он стиснул мне руку, опустил голову мне на колени и погрузился в сон.

Не помню, сколько он проспал, помню лишь, что ощущение веса его головы на коленях как бы перенесло меня в мир детских снов. Я держал на руках не только Сарьяса Последнего, но и жизни всех остальных. Я впервые услышал волшебную музыку, которую слышал здесь Мухаммад-и Дилшуша, окинул взглядом удивительные виды на небо и вселенную, которыми восхищались и Сарьясы. Я обонял запах тех дней, вечеров и ночей, когда они разводили здесь костер. Эти картины плясали у меня перед глазами, как будто дерево передавало мне свои воспоминания, соединяя сохраненные им образы с моими.

Сейчас я уже не смогу сказать, было ли то сном или явью. Спал ли я, когда погрузился в тень тех дней, или бодрствовал, воистину ли дерево делилось со мной своими тайнами? За один миг я пережил все, что пережили Сарьясы. Я дотронулся до сердца Сарьяса Последнего и ощутил в нем то же волнение. Проснувшись, он изумился так сильно, что все пожары мира не могли бы спалить красоту его удивления. Он был полон надежд и фантазий о небе, дереве, море. Он подключился к нашему общему источнику энергии. Когда я посадил его на спину и стал спускаться с вершины, от него уже пахло не гарью, а гранатами. Я опустил его на землю у подножия горы, поцеловал — его все еще окутывал запах гранатов и земли, по которой он ступал в своих снах. То был древний мир, в который он вошел вместе с другими друзьями дерева, мир, исполненный надежды, чаяний и жизни.

Те два дня, которые я продержал Сарьяса Последнего в своих объятиях, стали самыми короткими в моей жизни. Сестры в белом, как всегда, твердо придерживались своего зарока: они не хотят знакомиться больше ни с кем по имени Сарьяс-и Субхдам. Каждого человека они любили за его уникальность. Я зашел к ним в комнату, поцеловал их белые руки, поклонился и горячо попросил, чтобы они поняли: Сарьяс-и Субхдам — это имя создания, существующего на земле в разных окрасах, это не один человек, это больше, чем надгробный холм. Он — огромная призма, в каждой грани которой что-то отражается. Они смерили меня холодным взглядом и промолчали.

Сестры в белом остались верны памяти своего брата. Ни один ангел так не хранил верность своему пакту с Аллахом, как они хранили верность Сарьясу Первому. Никто и ни за что не мог уже войти в их жизнь. Они перебрались в деревню, чтобы укрыться от сомнений и соблазнов, сосредоточились на воспитании детей, которые никогда не попросят у них невозможного. Я молил их выйти и принюхаться к Сарьясу, ощутить жар пламени, все еще бушующего в его сердце, но они отказались. Да, друзья, слушающие меня столь неустанно, они не хотели ничего менять в истории, свидетельницами которой стали. Все мои поступки они считали уловками отца, не желающего принять смерть своего сына, настырно разыскивающего ребенка, которого он утратил двадцать один год назад. Для них то, что Сарьясов трое, было лишь совпадением, не более.

А Черная Звезда все эти два дня бродил на воле по равнинам, по лесам, вдоль ручьев и рек. Он радовался жизни и вволю пил молоко. Я радовался его счастью. В какой-то момент он спросил меня:

— А когда Сарьяс уедет, вы, Музафар-и Субхдам, еще навестите меня в больнице?

Я ответил печально:

— Нет, Черная Звезда. В день, когда уедет Сарьяс, я и сам начну готовиться к отъезду. Я должен следовать за ним. Сяду в Греции на паром и двинусь за ним в Англию.

В глазах его отразилась великая печаль, но я знал, что ничего не могу для него сделать. Не в моей власти было предложить поддержку ни ему, ни другим жертвам пламени, оставшимся в больнице. Этот молодой человек оказался в безвыходном положении. Он не мог вернуться на улицы города, странствовать — и в больнице всю жизнь не мог оставаться.

Когда мы возвратились, у меня было чувство, что я его предал. У дверей он робко повернулся ко мне и с невыразимой печалью спросил:

— Так вы больше не придете?

Я не хотел ему лгать, попусту обнадеживать. Не хотел, чтобы он ждал того, кто не придет никогда. Поэтому я обнял его и сказал:

— Уходи отсюда, Черная Звезда. Ты умеешь говорить. Ты сможешь говорить от имени всех обожженных. Ты из них самый сильный. Отправляйся в мир, покажи свое истинное лицо и не бойся. Пусть город учится смотреть в ваши лица.

Черная Звезда произнес с опаской:

— Если нас отсюда выгонят, нам не выжить. Если нас вернут на улицы, нас там съедят заживо бродячие животные.

Я встряхнул его.

— Скажи им, пусть уходят. Все вы должны покинуть больницу и выйти на улицы. Выходи, пусть тебя увидят. Пусть вас увидят те, кто не слышал вашей истории.

Черная Звезда вывернулся из-под моих рук и вскричал:

— Они всё знают. Все они! Нет таких, кто бы не знал, ни единого.

Я крикнул ему вслед:

— Вам нужно выбираться отсюда, всем до последнего. Выходите на улицы, покажитесь нам, деревьям, дождю и ветру. Возьмитесь за руки и выходите.

Я понимал, что крики мои бессмысленны, они просто стихают на безмолвной улице. Друзья, у меня сердце разрывается при мысли, что я не успел узнать Черную Звезду получше. История его обвилась вокруг моей истории, но мои поиски нас разлучили. Черная Звезда знал, что я не могу за ним последовать, он лишь прошел совсем рядом, как вот призрак проходит сквозь ткань истории. Наше прощание грустной тенью легло в мою память.

Когда мы шли в сторону больницы, я сперва держал Сарьяса за руки, потом обнял. И тут рядом с нами остановилась машина. Из нее вышли четверо одинаковых на вид вооруженных охранников, обступили нас. Самый внушительный сказал:

— Добрый день, Музафар-и Субхдам. Простите, но у нас приказ, вам придется проехать с нами. Пациента оставьте. Мы сами доставим Сарьяс-и Субхдама обратно на койку. Об этом не беспокойтесь. Садитесь в машину, и тихо. Ничего не предпринимайте. Мы все вас знаем. Как я уже сказал, нам приказали вас увезти. Садитесь, пожалуйста. Наконец-то мы вас нашли. Один Аллах знает, как долго мы вас искали, Музафар-и Субхдам. Целую, можно сказать, вечность. И где это вас носило?

Так оно было всегда, с самого его детства. Стоило ему соврать — и случалось что-то странное. То прольется внезапный ливень, то деревья начнут падать, то стая птиц закружит у нас над головами. Когда меня арестовали у входа в больницу, я сразу понял: меня отвезут к нему. Все эти дни на свободе меня не покидала мысль, что рано или поздно меня отвезут к нему. Я никогда его не боялся, несмотря на все его прегрешения. В конце концов, он был частью моей жизни. Я знал, что из страха перед ним многие покинули страну, но я не боялся.