Свои люди - Сохрина Анна

Из цикла «Деньги»

Как мы жили

Честно говоря, она меня разозлила.

Позвонила некая почтенная дама восьмидесята лет от роду, долго изливалась в восторженных и благодарственных словах по поводу моей книги, а потом резко сменила тон.

— А теперь я скажу, что мне не понравилось.

— Что? — заинтересовалась я.

— Вы много пишете о материальном. Ваши героини, если они добились успеха, обязательно хорошо одеты, имеют дома, деньги, машины…

— А что в этом плохого? — удивилась я.

— Вот мы с мужем всю жизнь работали на одном предприятии, были ведущими инженерами. Да, мой муж главным специалистом был, на нём вся фирма держалась… Жили в крошечной со смежными комнатками квартирке две семьи, работали, растили детей, книги читали, мы тогда все читающие были, не то что нынешняя молодёжь… И знаете, ни о чём таком материальном не думали. И были счастливы, между прочим!

— Так ли уж счастливы? — усомнилась я.

— Счастливы, — твёрдо отрезала дама. — Без всяких там ваших мерседесов и вилл…

Ох, уж эта философия наших мам — думать о деньгах интеллигентному человеку стыдно! Скольким моим ровесникам приходилось выдавливать из себя эту советскую, ласкающую гордыню отраву! А скольким она не дала состояться по-настоящему. Да не стыдно, не стыдно думать о деньгах. Стыдно быть бедным, потому что деньги — это в первую очередь свобода, свобода выбора и возможность заниматься тем, чем ты хочешь, а не работать на постылой работе по восемь часов в день плюс время на дорогу за кусок хлеба, занимаясь бог знает чем! И стыдно не иметь эту возможность, а только сидеть на своей начитанной заднице и рассуждать о высоком.

На ум сразу приходит анекдот перестроечного времени.

Приезжает иностранная делегация в колхоз. Их долго водят по ферме, показывают молочный завод, косилки, тракторы.

— А это ваши виллы? — вежливо спрашивают гости, кивая в сторону полуразвалившихся изб.

— Да, — гордо отвечают колхозники. — У нас есть всё — и вилы, и грабли…

— Вот, — вернула меня к действительности читательница. — Мы и без всего этого жили…

Господи, да как мы жили среди непритязательности советского быта! Равенство всех в нищете. Всё это становится таким отчётливо выпуклым отсюда — из благополучного комфортного Запада. Как сказал знаменитый сатирик, впервые съездивший в Америку в самом начале перестройки:

— Ребята, кто сказал, что надо жить плохо? Надо жить хорошо.

Моя молодость выпала на восьмидесятые. И вот едем мы как-то в машине по Берлину, дочь на заднем сиденье, и вспоминаем с приехавшей из Питера подругой юности свои студенческие дни.

— А помнишь, как сутками, — давясь от смеха, вспоминала я, — стояли в «Гостином дворе» за зимними сапогами? Ещё ты меня подменяла, и мы писали чернильные номера на ладошках?

— А когда подходила очередь, — уже в голос хохотала она, — всегда заканчивался мой размер!

— И мы всё равно их брали, а потом пытались сменять.

— И какое это было счастье! Помнишь, у меня были коричневые чешские на меху, я их на босоножки выменяла и пять лет носила…

— А продовольственные наборы на работе на праздник? Когда в магазине был один вид сыра — «Российский» и колбасы — «Докторская»?

— Господи, да как же мы жили? — вдруг перестав смеяться, недоумённо развела руками я. — Как же мы жили…

А вечером моя шестнадцатилетняя дочь взахлёб по-немецки пересказывает наш разговор своей подруге, тоже дочери эмигрантов.

— Знаешь, мама рассказывает, что у них был один сорт сыра и одни зимние сапоги на пять лет и то не своего размера…

Они долго с удовольствием смеются.

Для наших детей, уже выросших здесь, это звучит приблизительно так — живут в Африке в хижине из бамбука, без водопровода и канализации, ходят босиком и в набедренной повязке, срывают бананы с пальмы, а еду варят на костре… Дикие, одним словом, люди.

А ведь мы ничего не преувеличили, мы действительно так жили.

Помню, как после пяти лет пребывания на Западе впервые прилетела в Питер. Долго стояла в аэропорту, вдыхая привычные запахи… Вокруг все говорили по-русски! И это было так здорово, как будто долгие пять лет я плыла в холодной воде чужого языка, а сейчас очутилась в привычно-тёплой.

И город такой родной — в центре и на Васильевском почти на каждой улице второй и третий план. Здесь ты учился. Там бегал на свидание, на набережной целовался в первый раз с одноклассником. А здесь гуляли после вступительных экзаменов в университет и были так счастливы, как будто сдали экзамен на всю оставшуюся жизнь. То, чего никогда не будет в Германии, — привыкаешь, обживаешься, радуешься комфорту, чистоте и удобству — а вот этих ослепительных и ярких отзвуков детства и юности нет. И никогда уже не будет.

Но уже через день после приезда в Питер глаз царапала грязь на улицах, обваливающаяся штукатурка давно не ремонтированных зданий, битком забитый, вонючий и душный транспорт… А ведь во времена молодости ездили и висели на подножках, и кто-то вскочивший уже после втрамбовывал тебя в плотную людскую массу, и не было, не было тогда ни у кого из наших знакомых — врачей, учителей, инженеров, людей нашего круга — машин. Мёрзли в двадцатиградусные морозы на остановках, ездили в школу, институт, на работу, и ничего.

Права моя читательница — жили и думали, что это нормально. Как же быстро меняется система оценок…

После пяти лет пребывания в Германии я приехала в родной город в квартиру моего детства — хрущёвку с двумя смежными комнатками и шестиметровой кухней.

Я зашла в знакомый обшарпанный, пахнущий привычными запахами подъезд и замерла — время остановилось…

Я меняла города и страны, я увидела за эти годы разные континенты, посмотрела, как живут там люди, я прожила за это время, кажется, тысячу лет, а здесь всё было так, как двадцать лет назад, только, пожалуй, ещё запущенней. Всё-таки во времена моей молодости подъезд раз в пять лет красили, а сейчас на стенах клочьями висела десятилетней давности обваливающаяся штукатурка. Или тогда эта грязь и запустение были привычным интерьером и не бросались в глаза? А эти вечно текущие краны, ржавые подтёки на унитазах… Найти квартиру с исправно функционирующей сантехникой в Питере было большой редкостью.

Практически всё моё детство прошло в мире поломанных вещей — колченогий стул, подтекающий унитаз, качающаяся тумбочка у кровати, склеенный синей изолентой шнур утюга… Так мы жили — дети рабочей интеллигенции, средний класс по нынешним меркам. На рабочих окраинах жили намного, несравненно хуже.

И эта дама меня осуждает!

Я вспомнила, как, приехав в Америку в дом своей кузины — огромный, двухэтажный, с большой уютной залой, двенадцатью комнатами, дом, где только ванных комнат было пять штук, а терраса выходила в ухоженный сад с голубым бассейном… Как заплакала и обняла свою старую тётку, прожившую всю свою жизнь в убогой коммуналке. Заплакала от радости, что она, наконец, в американском доме дочери обрела достойную и красивую старость.

Ребята, кто сказал, что надо жить плохо? Давайте жить хорошо.

«Скупой рыцарь»

На свете есть достаточное количество женщин, которые так любят деньги, что искренне любят мужчин, которые им эти деньги дают.

Я не нахожу в этом ничего странного.

— Как он платил! — в восторге закатывала глаза одна моя знакомая. — Как он платил! Приходил, доставал свою золотую кредитную карточку, мы шли в мой любимый бутик, я показывала понравившуюся тряпку — а он платил!

И такой экстаз был в её глазах, такое пламя, как будто она заново переживала одну из самых острых эротических сцен своей жизни.

Пою песню мужчинам щедрым, широким, любящим делать подарки.

По моим наблюдениям, такой мужчина никогда не останется одинок. Даже если далеко не красавец, не наделён исключительными мужскими достоинствами, не очень, прямо скажем, лёгкого характера — щедрость искупает многое, практически почти всё!