Архив потерянных детей - Луиселли Валерия

Когда старший мальчик остановился перевести дух, тот, что помладше, спросил:

А потом?

А потом старший мальчик попробовал представить себе еще что-нибудь, только ничего ему больше не представлялось, а вспоминалось лишь, как он ехал через гнилостные испарения джунглей на синей крыше видавшей виды гондолы, и его мысли опадали, как океанские воды, накапливающие мощь и смертный ужас для гигантской разрушительной волны. Ему вдруг представилось, как безоблачное будущее, нарисованные его воображением воды реки, безмятежные и чистые, вдруг затопляют, погребают под собой потоки оставшихся позади рек, бурые от грязи, замусоренные обрывками ползучих лиан и лоз, стелившихся под сводами темных туннелей, вроде тех выдолбленных в высоких горах, которые он проезжал на крыше прежней, выкрашенной кирпично-красной краской гондолы.

Он тщетно цеплялся за мысли о зданиях из стекла и сияющих свежей краской машинах, но ему виделись одни только развалины, слышались лишь чавкающие звуки миллионов сердец, выбрасывающих кровь в вены, пульсирующих сердец мечущихся в безумии мужчин и женщин, сердец, одновременно трепыхающихся под развалинами города. Он почти наяву слышал это биение десятков миллионов сердец, пульсирующих, качающих кровь, трепещущих в этом ожидающем его городе, чем-то схожем с оставшимися позади зловещими джунглями. Он схватился за голову, зажал виски указательными и средними пальцами, чувствуя, как под ними стучат молоточки нагоняемой его сердцем крови, ощущая, как волны беспощадных мыслей и медленно вылепляющиеся в висках страхи врезаются во что-то, он не знал во что, сидевшее в самой глубине его существа.

Когда я подошел к концу этого отрывка, ты уже вовсю спала, а я слегка побаивался заснуть, и мне вдруг вспомнились те строчки, которые вечно повторялись у нас в машине: «Всякий раз, просыпаясь в лесу холодной темной ночью, он первым делом тянулся к спящему у него под боком ребенку – проверить, дышит ли, и только тогда до меня со всей ясностью дошло, что хотел сказать их автор.

И почему-то возникло ощущение, что мы с тобой все ближе и ближе к потерянным детям. Типа, пока я слушал их историю и какие планы они строили, они взамен слушали наши. Я решил прочитать вслух еще хотя бы одну главу, она была совсем короткая, пускай ты уже спала.

В грузовом дворе мальчики опорожняли свои мочевые пузыри все вместе, становясь в кружок вокруг засохшего куста поблизости от рельсов. В дороге так не получалось, и теперь они почти забыли, как это легко и просто. Пока они ехали на крышах поездов, мальчикам позволялось опорожнять мочевые пузыри только один раз, ранним утром. Они становились на краю крыши гондолы парами или поодиночке. И смотрели, как желтенькая дуга мочи устремляется вперед и тут же распыляется, рассыпаясь на тысячи меленьких капелек. Девочкам приходилось спускаться по боковой лестнице, спрыгивать на маленькую площадку между вагонами и, держась за поручни, справлять свои нужды в пустоту, опрыскивая или обгаживая щебенку под ними. Они зажмуривали глаза, стараясь не смотреть на проплывающую внизу землю. Иногда они смотрели вверх и видели своего провожатого, тот сверху глядел на них, ухмыляясь из-под полей своей голубой шляпы. Но чаще они смотрели мимо него и иногда видели, как в выси над ними прочерчивают синее небо орлы, и если девочки замечали пролетающих орлов, то знали, что за ними приглядывают и они в безопасности.

Тут я почувствовал, что тоже хочу писать. Вообще-то я привык делать это только в туалетах, но уже научился и на дворе, в смысле на открытом воздухе, совсем как потерянные мальчики, которые писали с крыши гондолы. И теперь мне казалось, что я могу писать только на открытом воздухе. А научился я этому в тот день, когда мы вышли с кладбища апачей. Вы все залезли в машину и ждали меня, а я попросил вас отвернуться, и па с ма отвернулись, а ты, Мемфис, закрыла руками лицо, но глаза-то руками прикрывать и не думала. Я знал, что ты подглядывала и пялилась на мою задницу и думала, что задок-то у меня уродский, и, может быть, даже смеялась надо мной, но мне было реально до лампочки, потому как ты уже видела его сотни раз, когда мы вместе принимали душ, и даже видела мой пенис, который называла йо-йо, и я тоже иногда называл его йо-йо, но только в ванной под душем, потому что это единственное место, где я не стесняюсь таких слов, потому что мы там одни, без никого.

В тот раз, на кладбище, я писал так мощно, прямо извергался. И мочи из меня вылилось так много, что хватило написать на пыльной земле мои новые инициалы: Б от «Быстрое» и П от «Перо» – и даже черточкой подчеркнуть их.

Когда я подтягивал штаны, вспомнил шутку или поговорку, которую рассказал нам па, как один другому такой заявляет: хоть мочись мне в лицо, но тогда уж не говори, что это дождь, и уже собрался засмеяться, ну, или улыбнуться, но вспомнил, что ведь под стеной Джеронимо похоронен, он же упал с коня и умер и теперь лежит похороненный на кладбище для военнопленников, и я даже загордился, что писал под уродской стеной, из-за которой они были взаперти, выдворенные, пропавшие с карты, то же самое ма говорила о потерянных детях, что они путешествовали в одиночку, а после их депортировали и смахнули с карты, как чужаков. А потом, уже в машине, я оглянулся на то кладбище и прямо разозлился, потому что тем, которые построили эту стену вокруг мертвых пленников, плевать, что на нее кто-то пописал, а потом я разозлился уже из-за Джеронимо и всех военных пленников, чьих имен уже никто не помнит и вслух не произносит.

Я вспоминал их имена каждый раз, когда писал на открытом воздухе, как дикий зверь. Я вспоминал их имена и представлял, как они выливаются из меня, и старался написать на земле их инициалы, каждый раз кого-то другого, чтобы мне никогда не забыть их имен и чтобы земля тоже помнила их:

ВК – Вождь Кочис

ВЛ – Вождь Локо

ВН – Вождь Нана

С – жрица Салива

МК – Мангас Колорадас

И большая Д – Джеронимо.

Мы проснулись, когда солнце уже встало, и я услышал звук мотора, только я сначала не придал ему значения, потому что думал, он мне снился. Но ты тоже услышала его, и мы решили пойти на звук. Мы шли на звук вниз по каменистому склону, пока не увидели с краю от дороги человека, мужчину в белой плетеной шляпе, он на своем тракторе сгребал в аккуратную кучу сено. На такой случай я еще раньше придумал четкую стратегию. Когда мы к нему подошли, от тебя требовалось помалкивать, а мне взять на себя всю говорильню и изображать акцент и говорить уверенно, типа у меня все под контролем.

Так вот, первое, что я сделал, когда мы оказались в паре шагов от него, я сказал: здравствуйте, сэр, можно я вас сфотографирую, уважаемый сэр, и как вас зовут, сэр, а он слегка удивился, но сказал, что его зовут Джим Кортен, и, ясен перец, молодой человек, валяйте, фоткайте, а когда я его сфоткал, он спросил, как нас зовут и куда это мы идем и где же, позвольте спросить, околачиваются в такое чудесное утро ваши родители. Я как услышал, что его зовут Джим Кортен, чуть не заорал от радости, ведь он, значит, и есть хозяин ранчо Джима Кортена, и я отметил это ранчо кружком у себя на карте Континентальной водораздельной тропы, и теперь я знал, что мы шли правильно. Но я не показал никаких чувств, понимал же, что мы не должны выглядеть как потерянные, потому что я еще немного сомневался, можно ли ему доверять, и потому наврал, сказал, нас зовут Гастон и Изабель, и, пока он сам нас не спросил, я поскорее повторил фразу, которую успел придумать, я сказал: а-а, так они на ранчо Рэй остались вещи разбирать, потому что мы только-только сюда переехали. Мы сюда переехали из Парижа, мы ведь французы, сказал я с самым что ни на есть убедительным французским акцентом. А он все еще смотрел на нас, как будто ожидал еще каких-то слов, и тогда я сказал, французские дети, видите ли, очень самостоятельные, и наши старики отослали нас разведать, что здесь и как, чтобы мы не путались у них под ногами, ну, вы понимаете, и заодно попросили пофоткать, а они потом пошлют снимки нашим французским родственникам, и когда он закивал, то я спросил, случайно не могли бы вы довезти нас до водохранилища Биг, чтобы мы и там пофоткали? И кстати, там-то наши старики и обещали нас ждать. Не берусь сказать наверняка, что он нам поверил, и, по-моему, он был немножко пьяный, потому что от него сильно пахло, почти так сильно, как пахнет бензин, но он был славный и довез нас до водохранилища, где мы с ним распрощались и прикинулись, что знаем дорогу, и, главное, прикинулись, что ни разу не умираем от жажды.