Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

Ингеборг останавливает какого-то прохожего. Речь идет о Вест-Индийских островах, говорит она потом Саню.

Ей приходится объяснить, что Дания владеет тремя островами на другом конце света и подумывает продать их США. Сент-Томас — единственный остров, название которого она помнит. Сумма, названная прохожим, была двадцать пять миллионов. Ингеборг не в силах объяснить, почему Дания владеет этими островами. Она ведь даже не имеет права голосовать. Они видят, что температура на стороне «ДА» чуть-чуть выше, чем на стороне «НЕТ». Сань медленно качает головой, словно не понимает ни черта из того, что происходит.

Термометры наводят мысли Ингеборг на его кашель. Ему стало лучше, но он еще больше похудел, а на его теле и так не было и грамма жира. Если бы они могли себе позволить, она бы отправила его к врачу. Если бы у них были деньги, они бы переехали в другую квартиру. Выше первого этажа, где светлее и суше. Птицы летят на юг с наступлением холодов. «Быть может, они летят на один из этих островов», — думает Ингеборг. Она раздумывает, не связаться ли с семьей. ДА vum НЕТ? Мужчина, которого она остановила, проголосовал против продажи островов. Дания и так стала слишком маленькой после потери Южной Ютландии. Это заколдованный круг. Он щелкнул по полю своего котелка, будто тот был той самой половиной земного шара, которую он имел в виду, когда сказал, что так они потеряют Гренландию, Фарерские острова и Исландию, ведь те тоже потребуют независимости. И все же Ингеборг чувствует, что это не только вопрос о величине страны и самоопределении нации. Речь идет о том, чтобы сохранить возможность начать другую жизнь. Поэтому у нее такое ощущение, будто она тоже должна проголосовать за то, чтобы избавиться от чего-то в себе, сама не зная, от чего именно.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Сань.

— Что я люблю тебя, — отвечает Ингеборг, — и что ты мне очень дорог.

92

Его зовут Герберт. Это немецкое имя. Его фамилия Вун Сун. Это китайская фамилия. Мальчишки в школе на Ню Карлсбергвай называют Герберта Вун Суна немецким китайцем. Эго так ужасно и так смешно, что даже отпетые хулиганы не смогли бы придумать ничего лучше. У немецкого китайца к тому же черные волосы сверху и странные шлепанцы снизу вместо светлых волос и кожаных ботинок или деревянных башмаков. А глаза у него такие же косые, как неправильные дроби, жидкий голубиный помет, гнутые ложки и все остальное кривое и бесполезное в этом мире.

Герберт — кляйн [40] мальчик, но все равно сидит на заднем ряду в классе, где почти сорок учеников. Ему едва видно доску и трудно слушать учителя. Он быстро учит язык, но они смеются над его акцентом. Если он слишком долго не отвечает, то это только из-за его кривого желтого лица.

— Немецкий китаец спит.

— Гонконг напился спирта. Он пьян в стельку.

Герберт видит, как учитель тайком, но все же улыбается. Другой преподаватель, высокий, как башня, и мертвенно бледный, прекращает насмешки мальчишек, но у Герберта сосет под ложечкой от его взгляда. С высоты своего роста он смотрит на Герберта Вун Суна как на глупого простачка.

Это продолжается и дома, на задних дворах Вестербро. Герберт молчалив и может стать невидимкой, когда нужно. «Фунь-сунь-высунь-всунь! Смоляная башка!»

Он косится на белокурую Анну, в которую безнадежно влюблен. Анна сидит на ступеньке в косых лучах весеннего солнца со сдвинутыми ногами. Носки ее сапожков стоят параллельно друг другу. Костлявые коленки выступают под подолом немного поношенного и грязноватого платья; она опирается на коленки локтями и подпирает голову ладонями. Ее водянистые голубые глаза разглядывают все вокруг без участия, как королева смотрит на своих подданных. Если кто-то толкает его или насмехается над ним, ее взгляд задерживается на Герберте, и он может бесконечно выдерживать унижения ради нее.

Герберт знает, что можно покрасить волосы отбеливателем. И не только это. Он крадет клей из мастерской плотника на Истедгаде — банка стоит на доске, положенной на козлы на заднем дворе. Прячет клей вместе с карманным зеркальцем Ингеборг под креслом и прокрадывается посреди ночи в гостиную, где при свете луны и фонаря на углу пытается исправить свои косые глаза, намазав клеем складку кожи между глазным яблоком и глазницей. Клей пахнет машинным маслом и рвотой. Герберт сидит и смотрит круглыми выпученными глазами на пустынную Даннеброгсгаде, дожидаясь, пока высохнет клей. Далекий шум мотора, автомобиль. Все равно он не может спать по ночам. Когда он лежит на спине, закрыв глаза, ему кажется, будто он стоит, перегнувшись через перила, и видит Оге, лежащего внизу в неестественной позе. Если же ему все-таки удается заснуть, его преследуют кошмары. Все они на одну тему с вариациями. Герберт, за которым гонятся. Герберт, которому приходится прятаться. Герберт, который бежит.

Школьный двор — это кошмар наяву. То же касается душевой в подвале под школой. Два больших мальчика запихивают древесный уголь и миндальное мыло ему в рот и заталкивают в угол, где сделаны краны для мытья ног, так что он ударяется головой о плитку пола. «Мы придем и отрежем твои черные лохмы!» Из-за этого Герберт Вун Сун лежит в постели, закрыв руками голову.

Сейчас он сидит на подоконнике с широко открытыми глазами, слышит кашель отца за дверью спальни и шуршание соломенного матраса — быть может, это ворочается Арчи. Брат тоже ходит в школу на Ню Карлсбергвай. Он старше на два года и хочет защитить Герберта, но делает все только хуже. Арчи совсем дикий.

Герберт видит черную собаку, трусящую вдоль дома на другой стороне улицы. Он стискивает зубы и сжимает кулаки. Он ненавидит собак. Когда он гуляет, у него все карманы набиты камнями. Он целится в нос. Если ему предоставляется возможность, он наказывает их, рычат они или нет. Он представляет огромную общую могилу за деревьями на Сендермаркен. Как он бросает в яму одну дохлую собаку за другой. Но сначала он отрезает хвосты и прибивает их на дощатую стену в своем штабе. В его воображении сарай внутри пушистый от множества хвостов.

Клей высох, но он не действует. Герберт пробирается в кровать, но не может полностью закрыть веки. Глаза слезятся, их щиплет. Когда он с усилием закрывает их, его обжигает боль и он чувствует, как по щекам стекает кровь.

Наутро он выглядит так, будто ему подбили оба глаза. Мама спрашивает его, но он не знает, что ответить. Наверное, упал с кровати во сне. Отец ничего не говорит. Над Гербертом смеются в школе и во дворе. «Может, карликовый китаец сначала врезался в один косяк, а потом в другой, и от этого у него косят глаза?» Даже Анна смеется со своей ступеньки. Ее смех тонкий и заразительный, и Герберт не может не улыбнуться добродушно в ответ, впитывая в себя ее внимание, хоть у него и печальный повод.

Каждый день, приходя домой, он врет так старательно, как только может.

— Как дела в школе?

— Хорошо. Сегодня мы проходили простые числа. Я ответил правильно на все вопросы. Я сижу с Альфредом, но на школьном дворе играю со всеми. В шлепанцах удобно бегать.

У мамы и без него забот полон рот. А уж грязного белья… Она стирает белье для всех и каждого, и иногда Герберт ей помогает. Хотя от него мало проку, потому что он такой низкорослый и потому что не в силах сосредоточиться на работе. Он не может дотянуться до веревки, и белье волочится по полу, когда он помогает расправлять его или складывать. Он просто стоит, подняв большой или указательный палец, и мечтает. Ходит кругами с поднятым пальцем, будто хочет определить, откуда дует ветер. Герберт может спрятать шпиль биржи целиком за своим большим пальцем. Он может так многое в своих фантазиях. Маме приходиться справляться со всем самой. А он сидит с Тейо. Руки у мамы красные, сморщенные и потрескавшиеся. Если из одной вдет кровь, она заканчивает работу другой. Она никогда не жалуется, но Герберт догадывается, что чувства кипят прямо под кожей бесстрастного лица. Иногда это радость, иногда гнев, так же как бывают моменты, когда Герберт уверен, что она вот-вот заплачет. Но этого никогда не происходит. У отца всегда спокойное выражение лица, но это другое спокойствие. Бывают дни, когда отец больше устает и кашляет чаще, но он всегда улыбается, всегда немногословен и никогда не ругается. Герберт задумывается, не говорит ли отец так мало потому, что стыдится своего произношения.