Другая ветвь - Вун-Сун Еспер

— Ни на что, Герберт. Пойдем дальше.

Перемены в городе наполнены смыслом. Сань переносит их на себя и принимает преходящий характер всего, в том числе и жизни человеческой. Можно примириться с гораздо большим, чем мы предполагаем. Даже с собственной непознаваемостью. Просто принять это как данность.

Камилло Андерсен всегда гладко выбрит и румян. Он спрашивает у Саня совета. Такое ощущение, что шеф считает его мудрым, и Саню это не нравится. Or этого он чувствует себя мошенником и испытывает отвращение к себе. Если придется слечь из-за болезни, он попытается отплатить шефу за доброту хотя бы частично, приняв католичество и взяв в крещении его имя, чтобы умереть Санем Камилло Вун Суном.

После закрытия они часто пропускают стаканчик вдвоем. И выкуривают по сигаре.

— Ты слишком добр ко мне.

Камилло Андерсен раздраженно фыркает.

— Я думаю только о себе самом. И о женщинах.

— Ты делаешь для меня все.

— Я делаю то, что делаю, потому что мне это выгодно. Так думает бизнесмен. Ты философ. А я просто безнадежный дамский угодник.

— Ты мне как отец.

— Отец заводит детей, чтобы они его обслуживали, — смеется Камилло Андерсен.

Сань чувствует, что приближается очередной приступ кашля. Когда он приходит, Сань может втягивать воздух только короткими быстрыми вдохами, едва наполняющими горло. Он смотрит в окно на каменный торец ратуши, пытаясь протолкнуть воздух из горла в легкие, и на этот раз у него получается.

Бывают моменты, когда Саню хочется дышать легко и свободно. Как раньше. Он помнит эту свободу как часть себя — и в то же время вне себя. Если сравнить, точно так же, как блюда, которые когда-то готовила для него мать, — он помнит о них, но они больше не имеют ни вкуса, ни названия.

94

Кристиансборг выглядит величественно, хотя башня все еще в строительных лесах. Ингеборг рассматривает дворец, ожидая, пока рыночная торговка на Хойброплас сжалится над ней и сбавит цену.

Она помнит, как было. Как Сань мог поцеловать ее в лоб, пожать одну руку, или обе руки, или просто провести указательным пальцем по тыльной стороне ее кисти — а потом встать и уйти, не говоря ни слова. Когда он уходил, она знала, что он не обернется посмотреть на нее. Беззвучно закроет дверь и тихо выйдет на улицу.

Теперь они живут на первом этаже, и каждый день Сань уходит из дома на работу в кафе «У ратуши». А она каждый день стоит в дверях или у окна и смотрит ему в спину. Сань еще ни разу не обернулся, но она все равно продолжает стоять, словно боится, что видит его в последний раз.

Годами Ингеборг хотела поправить его, отчитать, уговорить — но эти мысли появлялись, когда она оставалась одна. Стоило ей увидеть его, они исчезали, а значит, были бессмысленными. Было время, когда она едва осмеливалась сказать ему что-то, и на самом деле это было странно, потому что Сань всегда реагировал одинаково: он всегда выслушивал ее и всегда был доброжелателен. И все равно она боялась, что Сань закроется в себе, как та дверь в сказках, которая захлопывалась навсегда, стоит только произнести неверное слово.

Она вспоминает, как поднялась с детьми на крышу Кристи-ансборга, когда они вернулись из Берлина. Сколько еще людей там побывали? Сколько видели то, что видела она, Ингеборг Вун Сун?

К своему удивлению, Ингеборг теперь редко чувствует, как кровь приливает к ее щекам от волнения. Чему-то она таки научилась у Саня. Ей все еще приходится стоять в очереди дольше других, особенно когда она приходит со своими желтокожими и черноволосыми детьми. Ее разглядывают тайком, а иногда и толкают. И выслушивает она всякое. В принципе, говорят то же самое, что и двадцать лет назад, только теперь популярны другие выражения. Но все же их стало меньше, или это просто она стала толстокожей.

Как-то они проходили мимо трамвайного кольца у ратуши, когда какой-то мужчина начал на них ругаться. Орал так громко, что Тейо расплакалась. У мужчины была спутанная борода, и он размахивал кепкой так, будто ее дети — назойливые насекомые, которых он пытался отогнать. Вряд ли тот мужчина был в своем уме, но Тейо до смерти перепугалась.

Ее внимание привлекает ребенок у рядов с картошкой и луком. Светловолосый мальчик лет шести-семи, ловкий и складный, за торчащими вихрами и по-детски озорным взглядом уже можно различить будущего мужчину. А вот и его мать — русоволосая, неулыбчивая, какая-то заурядно миловидная — с младшей девочкой на руках. К женщине подходит муж, и Ингеборг узнает Рольфа. Парень, который когда-то приглашал ее на свидания, изменился, конечно… и в то же время остался прежним. Он не растолстел, у него покатые плечи и сильные руки, голова на мощной шее слегка наклонена вперед. Ингеборг замечает седые волоски в светлой щетине. Она не знает почему, но ей хочется подойти к Рольфу и обнять, хотя ее первый порыв — отвернуться, пока он ее не заметил. Она не делает ни того ни другого.

За исключением новогоднего вечера в великосветском обществе много лет назад Ингеборг никогда не мечтала о богатстве, о высоком положении в обществе. Она мечтала о другом — о свободе и примирении с самой собой. Но долгие годы нужды оставили на ней свой отпечаток. Каждая монетка, каждый овощ у них на счету. Нельзя себе позволить даже крохотной прихоти. И все же альтернатива — вовсе не альтернатива.

Рольф бросает на нее взгляд. Но не видит ее, а если и видит, то делает вид, что не узнает. Да и как узнать, если прошедшие годы обточили ее, превратили в «женщину из толпы».

— Будете брать или нет?

Торговка стоит, уперев руки в бока и выпятив подбородок.

— Брать? — Ингеборг улыбается. — А я и не собиралась ничего брать. Просто стою тут и смотрю на людей.

95

Трухлявое дерево рассыпается под пальцами Герберта. Внизу лает собака, словно учуяв его. Он приволок на галерею с полдюжины больших камней на случай, если придется защищаться. Рука нащупывает тяжелый камень с острыми краями. Если он попадет собаке в нос или в лоб, то, возможно, кровь брызнет фонтаном.

Герберт находится в запретном месте. В развалюхе на Мат-теусгаде, которую по какой-то причине еще не снесли, чтобы построить на ее месте еще один дом в ряду аккуратных четырехэтажных коттеджей с одинаковыми оранжево-красными черепичными крышами и просторными задними дворами. Стены развалюхи опасно накренились, наваливаясь друг на друга, а когда Герберт стоит на неровных булыжниках, которыми выложен двор-колодец, и запрокидывает голову, ему кажется, что он находится в узком туннеле и наверху — лишь маленький светлый квадратик. Будто это не двор-колодец, а самый настоящий колодец, последний в Копенгагене. Герберта притягивает разруха, хотя мечтает он совсем о другом. И он даже Арчи не рассказал об этом месте. Это место только его.

Собака по-прежнему лает, но не заходит во двор. Может, ее разозлило что-то на улице. Герберт ненавидит собак. И на то есть причина. Где бы ни шел его отец, на него всегда лают собаки. Когда они идут от кафе «У ратуши» домой, шавки выскакивают из подворотен и заливаются лаем. Самые смелые идут за ними: тявкают, но держатся на расстоянии, а когда надоест, провожают их злобным брехом. Эти собаки еще больше привлекают к ним с отцом внимание. Мужчины пялятся, дети смеются, женщины чешут языки. Но когда Герберт хватается за палку или хочет бросить камень в собак, его останавливает взгляд отца. Он, Герберт, не понимает этого. Их и так везде обругивают и гонят.

Иногда Герберт начинает сомневаться: помнит ли отец те унижения, что выпали на его долю? Дома он улыбается и говорит с мамой, будто ничего не произошло. Садится на стул и берет Тейо на колени. Или заваривает чай.

Герберт не может заставить себя рассказать хоть что-то маме или брату. Как рассказать о том, отчего внутри все сжимается?

Он долго собирается с духом, прежде чем спросить отца:

— Почему ты ничего не рассказываешь дома о собаках? Почему ты не рассказываешь о мальчишках, которые кидались в нас гнилыми яблоками? О продавце табака, который тебя здорово надул? О том, что нам в спину сказали дамы с зонтиками? Об автомобиле, который нас чуть не сбил? О человеке, который в тебя плюнул? О тех двоих, которые повалили тебя с ног?