Марина Болдова
Эндшпиль с бриллиантовым конем
© Болдова М., 2026
© ООО «Издательство «АСТ», 2026
Майор Костин оформлял протокол осмотра места происшествия, машинально записывая то, что говорил судебный медик. Он впервые за время работы следователем СК был ранее знаком с жертвой. И очень жалел об этом…
* * *
Прохладный летний ветерок слегка шевелил тонкую сетчатую шторку, закрывающую выход на балкон. До стола, за которым сидел хозяин кабинета, холодок не добирался, и Федору было душно в белой футболке, туго обтягивающей грудь. Он пытался думать, но четкие поначалу размышления буквально через минуту спутывались в клубок, тот становился все больше, словно какая-то невидимая рука все наматывала и наматывала на основу тонкие нити. Получалось то, что называют наваждением. Федор тряс головой, прогоняя его, на миг становилось легче, он тут же брал в руки стакан и выпивал залпом содержимое. Забросив вслед кусочек шоколада, откидывался на подголовник офисного кресла. После, расслабленно развалившись, уже без всяких мыслей смотрел на потолок кабинета через мутное стекло стакана. Лепнина в центре, под хрустальной люстрой, восстановленная реставратором, расплывалась в причудливые волны, он по очереди прищуривал то один глаз, то другой, создавая оптическую иллюзию движения. Зачем? Он не смог бы ответить, спроси его об этом хоть кто-то. Но в этом старинном особняке, выкупленном им под офис его компании, он сейчас был один. Не считая охранника на первом этаже.
Федор только что допил вторую бутылку игристого, последние несколько глотков дались с трудом – он не любил какие бы то ни было шипучки от лимонада до шампанского. Но сейчас ему было все равно, что пить, лишь бы булькали градусы. Потому что не только стакан был мутным, захватанным пальцами, измазанными подтаявшим шоколадом, но также липко-муторно было на душе.
Он никогда не думал, что вот так сможет поступить… Всю жизнь своих подруг от их с дочкой маленькой семьи держал на расстоянии, а тут влюбился. Думал, Ксю поймет, лет-то ему уже сколько! Это же последняя его любовь, как последний вздох. Да и живет дочь в Москве, все хорошо у нее. А она вдруг сегодня вернулась. И вышло так, что он дочь предал…
Застрелился бы, если б греха смертного не боялся. Греха самоубийства. Остановило и то, что вспомнил – было уже, почти двадцать лет назад – хотел вот так же с жизнью расстаться. Выходит, слаб он? Раз вспомнил…
Федор любил свою молодую жену до дрожи, трепетал перед ней, оттого и больно было от ее измены так, что закрыв за ней дверь, решил уйти из жизни. Уже достал травмат из ящика стола, приставил к виску – разнесет полбашки, даже не сомневался! Но тут взглянул в зеркало в рост, стоявшее рядом у стены, и вдруг заржал, как ненормальный, до того паршиво смотрелся на фоне бледно-розовых занавесочек с рюшами на окне их спальни. Прямо как раз за его спиной. Всклокоченный небритый мужик, смуглый, как цыган, в трениках «Адидас» и с голым волосатым торсом. Обезьян с гранатой. Нет, с травматом!
Кинул оружие обратно в ящик, ключ повернул и забросил его в причудливой формы вазочку, которую «оседлал» гипсовый ангелок с крылышками. Указательным пальцем зачем-то погладил пухлого младенца по голове, и это нехитрое действие неожиданно успокоило. Федор чертыхнулся, подмигнул своему отображению в зеркале и отправился в душ… Настолько сильны были эмоции, что запомнил каждое свое движение, каждую мысль и ту единственную слезу, выкатившуюся из глаза то ли от досады, то ли от страха из-за того, что чуть не натворил.
Стоял под тугими струями воды и уговаривал себя – на кой ляд терпел?! Какого ляха он, бывший детдомовский пацан, всю молодость дравшийся насмерть за место под солнцем, влюбился в эту избалованную профессорскую дочку? Пианистку, так ее! Как случилось-то? Увидел, остолбенел и поплелся за ней, только бы не выпустить из виду. Марьяна шла с подружкой впереди, а он, словно завороженный этой неземной красоты принцессой, вдыхал «шлейф» ее духов. Заговорил, лишь когда понял, что встали они втроем у подъезда дома, где девушка живет.
Теперь этот запах ему казался приторно-тошнотворным!
Ему уже тогда насторожиться бы – бабе почти двадцать, а она вся в розовом, словно кукла. Розовыми были и укороченные сапожки, и легкая курточка, и юбка-плиссе. В руке – такая же сумочка в тон. И заколки в волосах в виде розовых же розочек. Рядом подружка – нормально одетая, высокая девица в джинсах и кожанке. Ее отметил только мельком, лица не запомнил. Позже, на свадьбе, даже знакомился заново.
Сам свадебный банкет помнил смутно. Но Марьяна, ее улыбка, первый танец с ней и ее щебет ему на ухо запомнил четко. Недавно, глядя на фотографии, отметил, что даже в свадебном платье она была похожа на кремовый торт. Но тогда Федор млел – до чего хороша его бледнолицая невеста! Какая разница, в каком платье?! Он ее… разденет скоро, вот только дождаться бы, когда отпустят их с тягомотного свадебного банкета в его квартиру. Пусть и в двадцатиметровую «гостинку» в доме коридорного типа, которую он получил после выпуска из детского дома, но в свою. Где нет ее папы, мамы и бабки. Старой ведьмы, которая при знакомстве с ним только что не плевала в его сторону. Впрочем, нос воротили и родители Марьяны.
На дворе – конец девяностых, как было не замутить бизнес? Кормить свое сокровище нужно. Да и новым родственникам доказать… Что? Зачем? Работал же до этого на автомобильном заводе, на расширение жилплощади в очереди стоял. Но нет, ждать некогда! Начал с аренды гаража. Мелкий ремонт ходовой, шиномонтаж. Однажды пригнали убитый в хлам «мерс» конца сороковых. Федор его чуть не языком вылизывал, каждую детальку. Мотался по районам и городам, доставал, менялся, выкупал за собственные деньги. Когда закончил автомобиль, увидел восторг в глазах заказчика, понял, чем будет заниматься. К черту наш автопром, эти ведра с болтами, только иномарки! И как хобби для души – ретро-автомобили.
Через каких-то пять лет у него было уже два салона и СТО, квартира в центре стометровая, бело-розовая спальня в стиле шебби-шик, что б его, этот… шик! И было еще чудо – дочь: черноволосая, чернобровая, но светлоликая чертовка. Федор впахивал сутками, а жену-то упустил – спуталась Марьяна с дирижером оркестра – времени свободного полно, дочь с нянькой, а она гуляла-развлекалась. Чего не хватало?!
Убить хотел, но что-то дрогнуло внутри, отголосок той самой любви, наверное. Решил выгнать ее вон, но дочь Марьяне не отдавать.
Выгнать-то выгнал, но не по-доброму, сотворил тогда подлость, потом жалел, но назад отыграть уже было никак…
Через пару лет вдруг пришла к Федору бывшая теща и стала слезно умолять разрешить видеться с внучкой. Пожалел женщину, одна осталась – муж бросил (слинял к молодой аспирантке), мать, карга старая, отправилась к праотцам. Да и Федору одному с Аксиньей тяжело было справляться, няньки приходящие как одна не нравились ни ему, ни малышке. Попросил как-то от безысходности тещу посидеть с внучкой, вернулся вечером из офиса – дома вкусно пахнет, ребенок весел, чистота кругом. Вскоре перевез тещины вещи к ним, чтобы не оплачивать каждый день такси с другого конца города. Свою квартиру та сдала, деньги от аренды внучке на счет стала складывать – на приданое. Федор только удивлялся – куда спесь и гонор профессорской жены подевались? Он матери не помнил, а тут чужая совсем женщина стала ему как мать. А уж в ребенке бабушка души не чаяла. Жили втроем, чинно-размеренно, но недолго – Ксюха еще в школу не пошла, как бабушка умерла. И снова: то нянька очередная, то милосердная соседка…
А для него – временные подруги, так, для здоровья…
Неожиданный звук отвлек его от воспоминаний. Это был скрип балконной двери. Порыв ветра?
Когда Федор убрал от лица стакан, то увидел, что перед ним стоит высокий мужик, одетый в черное. На голову была натянута балаклава.
