Фарфоровая невеста
Соня Золотова
1. Мне-то хорошо
1. Мне-то хорошо
Каждый раз, когда кто-нибудь говорил мне: «Тебе-то хорошо», я улыбалась и кивала.
Потому что спорить было бесполезно. Со стороны моя жизнь действительно выглядела очень удачной.
Я училась на архитектурном факультете и заканчивала первый курс со всеми зачетами автоматом и на хорошем счету у учителей. Жила не в общежитии, а в квартире в центре города. От дома до университета было десять минут пешком, если не отвлекаться на витрины книжных магазинов и кофейни по дороге.
Мне не приходилось после занятий бежать на подработку. Не нужно было считать каждую копейку до стипендии. Не нужно было жить в комнате на четверых и ждать очереди в душ. Конечно, девчонки из группы мне завидовали, особенно те, кто приехал из области.
— Вот кому повезло, — вздыхала Светка. — Проснулась, накрасилась, пришла на пары. Красота.
— И домой потом в свою квартиру, — подхватывала Марина. — Не жизнь, а мечта.
— И все-то у нее получается на занятиях. Вжух! — и готово. И никаких проблем.
Я обычно просто улыбалась в ответ. Не соглашалась и не спорила, потому что объяснять было слишком долго, да и не хотелось.
У каждого свои проблемы. Просто мои были не настолько заметны.
Например, никто не знал, что последние месяцы я начала бояться занятий по живописи.
Занятий по тому предмету, который раньше любила больше всех, сдала при поступлении на отлично… И вообще, сначала хотела быть художницей. А архитектурный — это так, компромисс. Мне нравилось чувствовать шероховатость холста под пальцами. Смешивать краски. Искать нужный оттенок. Смотреть, как на белой поверхности постепенно появляется лицо человека, прозрачный бок вазы с цветами, здание или городской пейзаж.
Мне нравилось работать руками. Гораздо больше, чем сидеть за компьютером. Да, все вокруг твердили, что будущее за digital art. Что планшеты удобнее, а нейросети скоро вообще половину художников заменят.
Но я все равно любила настоящие материалы. Любила запах мастерской. Любила испачканные краской пальцы. Любила живые мазки. Точнее, любила раньше. Потому что теперь мастерская превратилась для меня почти в камеру пыток.
Сначала я думала, что просто простыла, потом решила, что виновата весенняя пыльца, грешила на старые окна в аудитории… Но с каждым занятием становилось только хуже. Стоило зайти в мастерскую, как начинали слезиться глаза. Через полчаса закладывало нос. Еще через час хотелось просто выйти на улицу и вдохнуть нормальный воздух. К концу пары голова становилась тяжелой, будто набитой ватой.
То ли аллергия на краски. То ли на растворители. То ли вообще на всё сразу.
Я никому не рассказывала. Сначала потому что надеялась, что пройдет само, потом потому что стало стыдно. Да и денег на толкового аллерголога не было. То есть, у отца, может, и были, но просить у него…
Как вообще можно учиться на архитектора и иметь аллергию на материалы, с которыми работаешь? Звучало почти так же нелепо, как аллергия повара на еду. Или аллергия музыканта на музыку.
Последнее занятие оказалось особенно ужасным. Мы писали портрет. Преподаватель долго согласовывала позу с натурщицей, объясняла композицию, рассказывала про свет и тени.
Я даже обрадовалась тогда. Люблю портреты. Они всегда казались мне немного магией. Когда из набора пятен вдруг появляется человек. Живой. Настоящий. Со своим характером. Со своей историей.
Но в тот день ничего не получилось. Абсолютно ничего. Глаза начали слезиться уже через двадцать минут. Я несколько раз вытирала их рукавом. Выпитая таблетка не действовала. Как обидно-то, а⁈
Потом случайно размазала краску. Попыталась исправить. Сделала только хуже. Потом нос окончательно перестал дышать, а в голове появился неприятный гул.
К концу занятия портрет выглядел так, словно его рисовал человек во время землетрясения. Или на американских горках. Или одновременно в рушащемся здании и в вагончике, летя вниз головой.
Когда преподаватель подошла к моему мольберту, я уже знала, что ничего хорошего не услышу. Она долго молчала. Очень долго. А потом покачала головой.
— Зоя, это совсем не ваш уровень.
Кажется, в тот момент мне захотелось провалиться сквозь пол.
— Посмотрите на пропорции. На глаза. На построение формы. Вы вообще сами видите, что происходит?
Я видела. К сожалению, очень хорошо видела. Или все же не очень, учитывая, что глаза сильно слезились.
— Такое ощущение, что работа выполнена спустя рукава.
Вот это было особенно обидно. Потому что спустя рукава я не работала никогда. Наоборот. Я старалась. Очень старалась. Наверное, именно поэтому критика задела так сильно.
После пары я одной из последних вышла из мастерской.
На улице было прохладно, и свежий ветер сразу очистил голову. Стало легче дышать. Я медленно шла по бульвару к дому и думала о том, что скоро начнется летняя сессия. Потом второй курс. Потом серьезные проекты. Потом снова практика.
А что будет, если это действительно аллергия? Что будет, если она станет сильнее? Что будет, если однажды я просто не смогу находиться в мастерской? Про АСИТ от березовой пыльцы я слышала, а вот от красок-растворителей… Вряд ли.
Мимо проходили студенты. Кто-то смеялся, кто-то обсуждал планы на вечер… Обычная жизнь продолжалась.
А я шла по солнечной улице в самом центре города, к дому всего в десяти минутах ходьбы от университета, и чувствовала себя совсем не счастливицей.
2. Как я превратилась в невидимку
2. Как я превратилась в невидимку
А еще… Глупо, наверно, переживать об этом и вообще «об учебе надо думать, а остальное приложится», как говорил отец, но у меня до сих пор не было парня.
Нет, формально все было окей. Если бы кто-нибудь спросил меня прямо, я бы пожала плечами и сказала, что сейчас просто не до отношений. Учеба сложная, первый курс сам себя не закончит, времени свободного мало, да и вообще — всему свое время. Нормальный ответ. Взрослый. Логичный.
Только вот правдой он был не до конца.
Настоящую причину я старалась даже сама себе не озвучивать.
Потому что она была глупой. Детской. И ужасно стыдной.
Все началось еще в школе, в девятом классе, на осенней дискотеке. Сейчас, спустя несколько лет, мне иногда казалось, что я все преувеличиваю. Что ничего страшного тогда не произошло, что нормальный человек давно бы забыл подобную ерунду и жил дальше. Но память упрямо возвращала меня в тот вечер.
Мне очень хотелось выглядеть красиво. Не как все, не как очередная девочка в блестящем платье из торгового центра.
Тогда я увлекалась шитьем и решила сделать наряд сама: несколько недель рисовала эскизы, подбирала ткань, распарывала неудачные швы и начинала заново. Мне казалось, что получится что-то особенное. Что люди увидят платье и поймут: вот она, Зоя. Творческий человек. Будущий художник-модельер. Девушка с фантазией.
Получилось и вправду нечто особенное. Только совсем не так, как я мечтала.
Сначала кто-то хихикнул за спиной. Потом кто-то спросил, почему я похожа на театральную декорацию. Потом начались шутки. Кто-то сравнил меня с занавеской. Кто-то — с абажуром. А потом смеялись уже почти все.
Даже сейчас, вспоминая это, я чувствовала, как начинают гореть уши.
Особенно больно было потому, что смеялись не только девчонки. Мальчишки тоже. И один из них мне тогда нравился, очень.
Помню, как я стояла возле стены актового зала и делала вид, будто ничего не происходит. Будто мне весело. Будто я тоже смеюсь вместе со всеми. А потом пришла домой и полночи проревела в подушку, пообещав себе больше никогда не выделяться.
Смешно, наверное.
Один вечер. Несколько дурацких шуток. Но после этого что-то внутри меня надломилось.
Я перестала носить яркую одежду. Перестала экспериментировать с внешностью. Перестала привлекать внимание. Научилась сливаться с фоном. Так было безопаснее, гораздо безопаснее.
