Генрих Бёлль
Путник, когда ты придешь в Спа…
Heinrich Böll
Wanderer, kommst du nach Spa…
© Verlag Kiepenheuer & Witsch GmbH & Co. KG, Cologne/ Germany, 2003
© Перевод. А. Анваер, 2023
© Издание на русском языке AST Publishers, 2026
* * *
Проезжая по мосту
(1950)
История, что я хочу вам рассказать, собственно, лишена какого-либо содержания, может быть, это и вообще никакая не история, но я, сам не зная почему, просто обязан поведать ее вам. Десять лет назад разыгралась своего рода предыстория, которая теперь получила свое завершение…
Дело в том, что пару дней назад проезжали мы по мосту, который в свое время был прочным и широким, металлическим, как грудь Бисмарка на его многочисленных статуях, несокрушимым, как должностные инструкции; то был широкий, с четырьмя железнодорожными колеями, мост через Рейн, стоявший на мощных опорах; когда-то ездил я по этому мосту на одном и том же поезде трижды в неделю – по понедельникам, средам и субботам. Был я тогда служащим Имперского общества охотничьего собаководства; должность моя была весьма скромной, собственно говоря, я исполнял обязанности курьера. В собаках я, естественно, ничего не смыслил, ибо являлся человеком необразованным. Три раза в неделю я ездил из Кенигштадта, где располагалась наша головная контора, в Грюндерхайм, где был ее филиал. Там я получал срочную корреспонденцию, деньги и сообщения о «сомнительных случаях». Эти последние укладывали в большую желтую папку. Мне никогда не говорили, что в этих папках, ведь я был всего-навсего курьером…
По утрам я в одно и то же время выходил из дома, шел на вокзал и восьмичасовым поездом отправлялся в Грюндерхайм. Поездка занимала три четверти часа. Я и тогда испытывал страх, проезжая по мосту. Все уверения технически подкованных знакомых относительно максимально допустимой нагрузки не имели для меня решительно никакого значения – я просто боялся, и все; одно только соединение моста и железной дороги уже вызывало у меня страх, и я честно в этом признаюсь. Рейн в наших местах очень широк. С тихим страхом в сердце ощущал я каждое легкое колебание моста, это жуткое раскачивание на протяжении всех его шестисот метров; и только потом возобновлялся успокаивающий и внушающий уверенность, приглушенный перестук колес, когда мы, наконец, опять достигали насыпи; далее начинались садовые участки, много садовых участков, и вот, неподалеку от Каленкаттена, в поле моего зрения появлялся один дом; этот дом, словно магнитом, каждый раз притягивал мой взор. Дом стоял на земле, ниже насыпи, и мне каждый раз приходилось косить глазом. Дом был оштукатурен красноватой известью и казался очень чистеньким; оконные наличники и цоколь были выкрашены в темно-коричневый цвет. Два этажа, на верхнем – три окна, а на нижнем – два; по центру, между окнами, дверь с крыльцом в три ступеньки. Если не шел сильный дождь, на ступеньках крыльца всегда сидел ребенок, девочка девяти-десяти лет с большой нарядной куклой в руках; девочка, сердито моргая, провожала взглядом поезд. Каждый раз я скользил взглядом по девочке, а потом взор мой упирался в левое окно, и я неизменно наблюдал возле него одну и ту же картину: женщина, которая, сгорбившись рядом с ведром с тряпкой, моет пол. Каждый раз, даже когда шел дождь и на крыльце не было ребенка, я видел эту женщина; ее худую шею, по которой узнавал мать девочки, да еще по размеренным движениям тряпкой, какими моют пол. Я часто давал себе слово, что в следующий раз непременно постараюсь рассмотреть мебель в комнате или хотя бы занавески, но взгляд мой упорно липнул к этой худенькой женщине, и, прежде чем я вспоминал о своем былом намерении, поезд уже проезжал мимо. По понедельникам, средам и субботам я наблюдал эту сцену в десять минут девятого, ибо поезда в ту пору ходили точно по расписанию. Когда поезд проскальзывал мимо, мне оставалось только бросить взгляд на чистый задний фасад – глухой и непроницаемый.
Разумеется, меня занимали мысли об этой женщине и об этом доме. Все другое на пути следования поезда интересовало меня мало. Каленкаттен – Брёдеркоттен – Зуленхайм – Грюндерхайм; в этих станциях не было ничего занимательного. Мысли мои постоянно вращались вокруг того дома. Я думал: почему женщина драит пол три раза в неделю? Дом не выглядел так, будто в нем все время грязно, сомнительно было и то, что в этом доме беспрестанно принимают гостей. Он казался негостеприимным, этот дом, хотя и был чистым. Это был чистый, но какой-то неприветливый дом.
Однако, когда я, возвращаясь из Грюндерхайма одиннадцатичасовым поездом, около двенадцати проезжал Каленкаттен и видел первым делом заднюю часть дома, женщина уже протирала зажатым в руке куском замши последнее окно справа. Это могло показаться странным, но по понедельникам и субботам она мыла последнее окно справа, а по средам – среднее окно. Голову она повязывала платком бледного красноватого цвета. Правда, девочку я в это время уже не видел; то есть ее не было около двенадцати – поезда тогда ходили как часы, – и дом казался тихим и угрюмым.
Хотя я и стараюсь, рассказывая эту историю, описывать только то, что видел на самом деле, уж позвольте мне сделать одно скромное допущение: через три месяца я решил, что, вероятно, по вторникам, четвергам и пятницам та женщина мыла другие окна. Это предположение, при всей его скромности и непритязательности, постепенно стало моей идеей фикс. Иногда всю дорогу от Каленкаттена до Грюндерхайма я размышлял о том, в какое время до и после полудня драит она остальные окна обоих этажей. Да! Я даже составил и записал план мойки окон. На основании того, что трижды в неделю наблюдал по утрам, я пытался представить, что та женщина моет во второй половине остальных трех дней и все полные дни. У меня возникла навязчивая мысль, что женщина постоянно только тем и занимается, что приводит в порядок окна. В десять минут девятого я всегда видел ее в одном и том же положении – она, сгорбившись, старательно, так, что мне даже казалось, будто я слышу ее пыхтение, водила тряпкой, а незадолго до двенадцати изо всех сил терла оконной замшей стекла. Мне даже казалось, что я вижу высунутый кончик ее языка.
История этого дома меня буквально преследовала. Я стал излишне задумчивым. Дело дошло до служебной небрежности. Я был слишком отстраненным. Однажды я даже забыл взять с собой папку с «сомнительными случаями». Этим я навлек на себя гнев окружного шефа Имперского общества охотничьего собаководства; когда он вызвал меня к себе, его буквально трясло от злости.
– Грабовский, – сказал он мне. – Я слышал, что вы забыли «сомнительные случаи». Служба есть служба, Грабовский.
Я хранил гробовое молчание, и это разозлило его еще сильнее.
– Курьер Грабовский, хочу вас предупредить. Имперское общество охотничьего собаководства не потерпит в своих рядах забывчивых людей, вы понимаете? Мы можем поискать и более квалифицированных людей. – Он грозно посмотрел на меня, но потом вдруг смягчился, и в глазах его появилось что-то человеческое. – У вас какие-то неприятности?
Я тихо признался:
– Да.
– Что случилось? – почти заботливо спросил он. Я лишь молча покачал головой. – Я могу вам чем-нибудь помочь?
– Дайте мне один день отпуска, господин директор, – робко попросил я, – и больше ничего.
Он великодушно кивнул:
– Решено! И не принимайте мои слова слишком близко к сердцу. Каждый имеет право один раз что-нибудь забыть, но в целом мы вами довольны…
Душа моя возликовала. Этот разговор состоялся в среду. На следующий день, в четверг, я был свободен. Использовать его я решил с толком. В восемь утра я сел в поезд и, проезжая мост, дрожал не столько от страха, сколько от нетерпения: да, она была на месте и драила ступеньки крыльца. В Каленкаттене я сел на встречный поезд и снова проехал мимо ее дома около девяти: верхний этаж, среднее окно, фасад. В тот день я четыре раза проехал мимо того дома туда и обратно и уяснил себе весь план четверга: ступеньки крыльца, среднее окно, верхний этаж, задний фасад, пол, передняя комната наверху. Когда в шесть вечера я вновь проезжал мимо дома, то увидел маленького человечка, который, согнувшись в три погибели, не спеша копался в огороде. Девочка, держа в руках неизменную нарядную куклу, наблюдала за ним, как надсмотрщица. Женщины не было видно…
