Путник, когда ты придешь в Спа.. - Бёлль Генрих

С тех пор минуло уже десять лет. И вот несколько дней назад мне случилось снова проехать по этому мосту. Боже мой, я буквально ни о чем не думал, садясь в поезд в Кенигштадте! Та история совершенно вылетела у меня из головы, я начисто о ней забыл. Мы ехали поездом, составленным из товарных вагонов, и, когда приблизились к Рейну, произошло нечто необычное: вагон перед нашим вдруг умолк вслед за другими; это было удивительно – наш поезд из пятнадцати или двадцати вагонов словно был цепью огней, которые принялись гаснуть один за другим. При этом мы слышали какой-то ужасно противный, гулкий шум, похожий на завывание ветра. Этот звук вдруг превратился в стук молоточка под днищем нашего вагона; онемели и мы, увидев ничто, ничто, ничто… ничто; слева и справа от нас было ничто, отвратительная, жуткая пустота… вдали виднелся берег Рейна… корабли… вода, но взгляд не осмеливался устремляться слишком далеко; взгляд хитрил и обманывал. Вокруг не было ничего, ровным счетом! По лицу бледной, умолкшей крестьянки я понял, что она молится, некоторые дрожащими руками прикуривали сигареты; умолкли даже игроки в скат, уютно устроившиеся в углу…

Потом мы услышали, что головные вагоны снова выехали на твердую землю, и все сразу подумали одно и то же: для них все, наверное, кончится благополучно и они проскочат, но мы-то, мы ехали в предпоследнем вагоне и почти были уверены, что уж точно рухнем вниз. Эта уверенность явственно отражалась в наших глазах и читалась на побледневших лицах. Мост был не шире рельсового пути, да, собственно, рельсовый путь и был мостом, и края вагона просто нависали по обе стороны моста над бездной, а мост раскачивался, словно ему не терпелось стряхнуть нас в реку…

Но потом возобновился привычный перестук колес, мы слышали его приближение, он становился все более и более отчетливым, и вот, наконец, этот темный и несокрушимый грохот раздался и под нашим вагоном. Все мы одновременно вздохнули и осмелились посмотреть в окна: там мы увидели садовые участки! Боже, благослови садовые участки! Но тут я внезапно осознал, где нахожусь, места становились все более узнаваемыми, чем ближе мы подъезжали к Каленкаттену. Для меня был важен теперь только один вопрос: стоит ли еще тот дом? И тут я его увидел; сначала издалека, сквозь нежную листву растущих на участках деревьев, показался красный, еще более чистый, чем раньше, фасад дома; он становился все ближе и ближе. Меня охватило какое-то смутное, неясное волнение. Все-все, что происходило тогда, десять лет назад, дико и беспорядочно всколыхнулось в моей душе, породив рвущий сердце хаос и сумятицу. Дом стремительно приближался, и тут я увидел женщину. Она мыла ступеньки крыльца. Но нет, то была не она – ноги были длиннее, крепче и несколько толще, но движения те же – угловатые, резкие, повторяющиеся движения из стороны в сторону, какими моют пол. Сердце мое замерло, да что там: оно словно остановилось. Женщина на мгновение обернулась, и я сразу узнал ту девочку; это паучье лицо, отталкивающе угрюмое и кислое, как залежалый салат…

Когда мое сердце снова медленно и нерешительно принялось за свою работу, мне вдруг пришло в голову, что сегодня и в самом деле четверг…

Подружка с длинными волосами

(1947)

Это было просто удивительно: ровно за пять минут до того, как началась облава, меня вдруг охватило чувство неуверенности. Я боязливо осмотрелся и медленно зашагал вдоль Рейна к вокзалу, и мало того – я даже не удивился, увидев, как из переулков вылетели легковые машины с полицейскими в красных фуражках; они мгновенно оцепили квартал и приступили к поиску. Все произошло до жути стремительно. Я оказался вне рокового круга и спокойно закурил сигарету. Все происходило абсолютно беззвучно. На землю полетели сотни сигарет. Жаль, подумалось мне, и я даже наскоро подсчитал в уме, сколько наличности было только что выброшено зря. Грузовик быстро наполнялся теми, кого удалось схватить. Франц тоже был там – он безнадежно махнул мне рукой издалека. Жест этот мог означать только одно: судьба. Один из полицейских, резко обернувшись, увидел меня. И я пошел прочь. Но медленно, очень медленно. Мой бог, должны же они взять и меня! У меня не было ни малейшего желания возвращаться в свою халупу, и я не спеша поплелся дальше к вокзалу. Тростью я отшвырнул в сторону мелкий камешек. Солнце припекало, от Рейна тянуло нежной прохладой.

В зале ожидания я отдал кельнеру Фрицу двести сигарет и сунул деньги в задний карман. Теперь при мне не было товара – только пачка лично для меня. Потом в толчее я нашел, наконец, свободное место, заказал мясной бульон и немного хлеба. Издалека я заметил, что Фриц подал мне знак, но у меня не было никакого желания вставать. Тогда он сам торопливо подошел ко мне. За его спиной я заметил крошку Маусбаха, курьера. Мне показалось, что оба сильно нервничали.

– Слушай, приятель, ты не переживай, – пробубнил Фриц и, тряхнув головой, отошел в сторону, уступив место запыхавшемуся крошке Маусбаху.

– Знаешь, тебе, – тяжело дыша и заикаясь, сказал он, – ты… должен испариться… твою халупу обыскали и нашли кокс… так-то, приятель! – Он тяжело сглотнул и перевел дыхание.

Я покровительственно похлопал его по плечу и дал двадцать марок.

– Хорошо, – произнес я, и он затрусил прочь. Но тут мне в голову пришла мысль, и я окликнул его: – Слушай, Хайни, если вдруг найдешь мои книги и пальто из халупы… то, может, сохранишь их, а? Я появлюсь здесь через две недели, ладно?.. Все остальное оставь себе.

Он кивнул. На него можно было положиться, и я это знал.

Жаль… снова подумал я… шесть тысяч марок псу под хвост… нигде, нигде нельзя почувствовать себя в безопасности…

Перехватив несколько любопытных взглядов, скользнувших по мне, когда я снова медленно уселся на место и равнодушно потянулся к карману, я неожиданно осознал, что нигде больше не смогу пребывать в столь восхитительном одиночестве, нигде не смогу я побыть наедине со своими мыслями, как здесь, в толпе и толчее зала ожидания.

В какой-то миг я вдруг понял, что мои глаза, которые без всякой ясной цели, почти автоматически скользили по залу, все время цеплялись за какое-то пятно, словно некая сила против моей воли постоянно направляла их туда. В круг моего равнодушного взгляда то и дело, снова и снова попадало одно место, где мой взгляд спотыкался, останавливался, а затем торопливо продолжал путь. Потом я словно очнулся от глубокого сна и посмотрел туда вполне осознанно. Через два стола от меня сидела темноволосая молоденькая девушка в светлом пальто, желтовато-бурой шляпке и читала газету. Я видел только ее слегка сгорбленную фигурку, неясный абрис носа и тонкие расслабленные руки. Ноги я тоже видел, красивые, стройные и… да, безупречные ноги. Не знаю, как долго я пялился на нее, но иногда, когда она переворачивала страницу, мне удавалось мельком увидеть узкий овал ее лица. Внезапно девушка, подняв голову, в упор, серьезно и равнодушно посмотрела на меня – глаза у нее были большими и серыми; это продлилось один короткий миг, а потом она снова погрузилась в чтение.

Этот мимолетный взгляд сразил меня. Сердце колотилось, но я терпеливо продолжал сверлить ее глазами, пока она, наконец, не дочитала газету и, облокотившись на стол, каким-то отчаянным жестом поднесла к губам бокал пива.

Теперь я мог видеть ее лицо целиком. Она оказалась бледна, совершенно бледна; у нее был маленький рот и прямой благородный нос. Но глаза, эти огромные, серьезные серые глаза! Черные волосы, словно траурный занавес, длинными локонами падали ей на плечи.

Я глазел на нее двадцать минут, а может час или даже дольше. Все это время она посматривала на меня с возрастающим беспокойством, все чаще скользил по моему лицу ее печальный взгляд… В нем не было возмущения, какое отражается во взглядах молоденьких девушек в таких ситуациях. В ее глазах было беспокойство… и страх.

Ах, мне вовсе не хотелось доставлять ей беспокойство и становиться причиной ее страха, но я не мог оторвать от нее взгляд.