Путник, когда ты придешь в Спа.. - Бёлль Генрих

Наконец она торопливо встала, повесила на плечо сумку для сухого пайка и быстро покинула зал ожидания. Я последовал за ней. Не оборачиваясь, она поднялась по лестнице и подошла к заграждению. Не выпуская ее из виду, я купил перронный билет. Она быстро обогнала меня – мне пришлось сунуть трость под мышку и почти перейти на бег. Я едва не потерял ее в толпе в темном колодце перехода, ведущего к перрону, но все же нашел ее у развалин разрушенного павильона – она стояла, прислонившись к его стене. Невидящий взгляд девушки был устремлен на рельсы. Она так и не обернулась.

От Рейна дул холодный ветер, пронизывавший руины насквозь. Вечерело. Множество людей с пакетами, рюкзаками, коробками и чемоданами стояли на платформе с отрешенными лицами загнанных животных. Она испуганно повернула голову в ту сторону, откуда дул ветер, и поежилась от холода. Впереди безмятежно и равнодушно зевал темно-синий полукруг неба, четко очерченный ажурной решетчатой аркой перронного навеса.

Медленно, прихрамывая, я принялся расхаживать по платформе, время от времени оглядываясь на девушку, всякий раз желая убедиться, что она еще здесь. Но она стояла на прежнем месте, стояла на прямых, тесно сжатых – колено к колену – ногах, прислонившись к остаткам стены, направив взгляд на плоский черный желоб, по которому бежал блестящий рельсовый путь.

Наконец к перрону хвостом подали скрежещущий, еле ползущий поезд. Пока я смотрел на локомотив, девушка прыгнула в подходивший поезд и исчезла в одном из пассажирских отсеков. Из-за всей этой давки перед дверьми на несколько минут я потерял ее из виду. Однако вскоре мне удалось заметить желто-бурую шляпку в последнем вагоне. Войдя в него, я сел прямо напротив девушки, так близко, что наши колени почти соприкасались. Когда она взглянула на меня, невероятно серьезно и спокойно, лишь едва заметно сдвинув брови, я безошибочно прочел в ее больших серых глазах: она знала, что все это время я шел за ней. Мой взгляд то и дело беспомощно скользил по ее лицу, пока поезд, набирая скорость, погружался в надвигавшуюся темноту вечера. Я не мог проронить ни слова. Поля опускались во тьму, деревни постепенно окутывала ночь. Мне стало зябко и холодно. «Где я буду сегодня ночевать… – подумалось мне, – …где мне снова удастся обрести хоть немного покоя?» Ах, как я жаждал спрятать лицо в этих черных волосах. Больше мне не хотелось ничего, ровным счетом ничего. Я закурил. Она метнула короткий, но внимательный взгляд на пачку. Я протянул ее девушке и произнес внезапно охрипшим голосом: «Прошу». Мне казалось, что сердце сейчас выпрыгнет у меня из груди. Полсекунды она помедлила, и, несмотря на темноту, я заметил, что она на мгновение покраснела. Вытащив сигарету из пачки, она прикурила. Курила жадно, глубоко затягиваясь дымом.

– Вы очень щедры. – Голос ее оказался приглушенным и ломким.

Было слышно, что в соседний отсек вошел контролер. Мы, как по команде, отпрянули друг от друга, вжались каждый в свой угол и притворились спящими. Сквозь полуприкрытые веки я, однако, увидел, что она засмеялась. Я украдкой наблюдал за контролером, который ярким фонарем освещал билеты и компостировал их. Свет фонаря упал на мое лицо. Его луч подрагивал – я понял, что контролер колеблется. Потом свет упал на лицо девушки. Как же она была бледна, какая печаль сквозила в этой бледности.

Сидевшая рядом со мной толстуха схватила контролера за рукав и что-то зашептала ему на ухо. Я разобрал только несколько слов: «Американские сигареты… безбилетники…» Контролер сердито толкнул меня в бок.

В отсеке повисла тишина. Я тихо спросил ее, куда она едет. В ответ она назвала станцию. Я купил два билета и заплатил штраф. Ледяное презрительное молчание воцарилось вокруг, когда контролер ушел. Однако голос девушки был до странности теплым и одновременно слегка насмешливым, когда она спросила:

– Значит, вы тоже едете туда?

– Конечно, а куда мне еще ехать? Там у меня пара друзей. Постоянного жилья-то у меня нет…

– Понятно, – сказала она и откинулась на спинку сиденья, и теперь я лишь время от времени видел ее лицо, когда его выхватывал из темноты свет пролетавшего в окне уличного фонаря.

Когда мы сошли, стало уже совсем темно. Темно и тепло. Когда мы покинули здание вокзала, маленький городишко уже спал глубоким, беспробудным сном. Крошечные дома тихо и скромно дышали под тонкими ветвями деревьев.

– Я провожу вас, – хрипло произнес я, – такая страшная темнота.

Она остановилась на месте, как вкопанная. Мы в этот момент оказались под фонарем. Она бросила на меня безжизненный взгляд и процедила:

– Знать бы, куда вам меня провожать. – По ее лицу пробежала волна, как по платку, обдуваемому ветром. Нет, мы не поцеловались… Мы медленно вышли из городка и, в конце концов, забрались в стог сена. Ах, не было у меня никаких друзей в этом городке, таком же чужом, как и все прочие. Под утро похолодало, я прижался к ней, а она прикрыла меня краем своего тонкого пальтишка. Так мы и согревали друг друга – дыханием и теплом тела.

С тех пор мы вместе, надеюсь, навсегда.

Человек с ножами

(1948)

Юпп держал нож за кончик острия так, что рукоятка свободно раскачивалась в воздухе. Это был длинный хлебный нож с узким отполированным лезвием. Было видно, как остро он заточен. Резким, неожиданным движением Юпп подбросил нож вверх; с жужжанием пропеллера он, крутясь, взлетел под потолок, и сверкающее лезвие поблескивало в лучах заходящего солнца красноватым цветом чешуи золотой рыбки; ударившись о потолок, нож прекратил вращение и со свистом полетел отвесно вниз на голову Юппа, но он молниеносным движением положил себе на голову деревянный чурбак; нож с резким звуком вонзился в дерево и остался стоять, качаясь из стороны в сторону. Юпп снял чурбак с головы, вытащил нож и раздраженно швырнул его в дверь. Лезвие воткнулось в филенку, нож несколько раз дрогнул, накренился и упал на пол…

– К чертям собачьим, – тихо произнес Юпп. – Я исхожу из очевидной предпосылки: люди, которые платят в кассе деньги, охотнее всего смотрят те номера, где на кон ставят здоровье или жизнь, как в римском цирке; по меньшей мере, они хотят знать, что кровь может пролиться, понимаешь?

Он поднял нож и едва заметным движением руки метнул его в горбыль оконного переплета, метнул с такой силой, что стекло задребезжало и едва не вылетело из рамы, окончательно раскрошив замазку. Этот бросок – великолепный и точный – напомнил мне о тех мрачных временах недавнего прошлого, когда он с помощью своего перочинного ножа карабкался вверх и вниз по столбам бункера.

– Я бы сделал что угодно, лишь бы пощекотать нервы почтенной публике. Я бы даже отрезал себе уши, но, к сожалению, никто не сможет приклеить мне их обратно. Идем.

Распахнув дверь, он пропустил меня вперед, и мы вышли на лестничную площадку. Обои здесь оставались на стенах только в тех местах, где были крепко приклеены и их не смогли отодрать на растопку. Пройдя мимо абсолютно запущенной ванной комнаты, мы вышли на своего рода террасу, бетон которой растрескался и порос мхом.

Юпп широко взмахнул рукой, очертив в воздухе дугу.

– Впечатление бывает тем сильнее, чем выше летит нож. Но мне нужно, чтобы сверху было препятствие, о которое нож ударяется, теряет вращение и отвесно, со свистом падает на мой никому не нужный череп. Смотри. – Он ткнул пальцем вверх, где нависал железный остов рухнувшего балкона. – Я тренировался здесь. Целый год. Поберегись! – Он подбросил нож – острое орудие со свистом полетело вверх, с чудесной точностью и устойчивостью, легко, гладко и даже мягко, как птица, а потом, ударившись об опору балкона, с головокружительной быстротой устремилось вниз и с силой воткнулось в подставленную деревяшку. Должно быть, сам удар был довольно силен, хотя у Юппа даже ресницы не дрогнули. Нож вонзился в дерево на добрых несколько сантиметров в глубину.

– Дружище, это же роскошно, – заорал я, – это же классно, все должны признать, что это настоящий номер!